Стих как оно ниче

Закрыть ... [X]

Вступ­ле­ние (1—5)
Отче­го так мало выдаю­щих­ся ора­то­ров (6—16)
Труд­ность крас­но­ре­чия (16—23)
Обсто­я­тель­ства диа­ло­га (24—29)
Пер­вая речь Крас­са: похва­ла крас­но­ре­чию (29—34)
Воз­ра­же­ние Сце­во­лы (35—44)
Вто­рая речь Крас­са: разде­ле­ние фило­со­фов и ора­то­ров (45—54)
Исполь­зо­ва­ние фило­со­фов ора­то­ром (55—57)
Ора­тор дол­жен учить­ся нау­кам у зна­то­ков (58—73)
Репли­ка Сце­во­лы и ответ Крас­са (74—79)
Речь Анто­ния о пред­ме­те крас­но­ре­чия (80—95)
Пере­ход к новой теме (96—106)
Речь Крас­са. Каче­ства ора­то­ра и их фор­ми­ро­ва­ние (107—112)
Даро­ва­ние (113—133)
Нау­ка (133—146)
Упраж­не­ния (147—159)
Репли­ки Кот­ты и Сце­во­лы (160—165)
Пра­во: его важ­ность (166—172)
Незна­ние пра­ва — бес­стыд­ство (173—184)
Незна­ние пра­ва — нера­ди­вость (185—192)
Зна­ние пра­ва при­ят­но стих как оно ниче и почет­но (193—203)
Обмен мне­ни­я­ми (204—208)
Речь Анто­ния. Крас­но­ре­чие и поли­ти­ка (209—218)
Крас­но­ре­чие и фило­со­фия (219—233)
Крас­но­ре­чие и пра­во (234—255)
Назна­че­ние ора­то­ра (256—262)
Заклю­че­ние (262—265)

Пере­вод трех трак­та­тов, вошед­ших в эту кни­гу, сде­лан по следу­ю­щим изда­ни­ям:

1) De ora­to­re: M. Tul­lii Ci­ce­ro­nis scrip­ta… p. 1, v. 2, rec. Gul. Fried­rich. Lps., 1891;

2) Bru­tus: M. Tul­lii Ci­ce­ro­nis scrip­ta… fasc. 4, rec. H. Mal­co­va­ti, Lps., 1965;

3) Ora­tor: M. Tul­lii Ci­ce­ro­nis Ora­tor als Er­satz der Aus­ga­be v. O. Jahn erkl. v. W. Kroll. B., 1913.

Для ком­мен­та­рия были исполь­зо­ва­ны изда­ния: «Об ора­то­ре» — К. В. Пиде­ри­та, Ф. Т. Адле­ра, О. Хар­не­ке­ра (1886), Г. Зоро­фа (1875), С. А. Уил­кин­са (1892), Э. Кур­бо (кни­га 1, 1905); «Брут» — К. В. Пиде­ри­та, В. Фри­дри­ха (1889), П. Эрко­ле (1891), Ж. Мар­та (1907), В. Крол­ля (1908); «Ора­тор» — К. В. Пиде­ри­та (1876) и ука­зан­ное изда­ние В. Крол­ля.

Из всех про­из­веде­ний Цице­ро­на его сочи­не­ния об ора­тор­ском искус­стве едва ли не более все­го тре­бу­ют в насто­я­щее вре­мя ново­го науч­но­го изда­ния. При­чи­на это­го — в состо­я­нии руко­пис­но­го пре­да­ния этой груп­пы сочи­не­ний Цице­ро­на. Трак­та­ты об ора­тор­ском искус­стве дошли до нас в двух руко­пис­ных изво­дах — «непол­ном» и «пол­ном». Там, где текст этих изво­дов сов­па­да­ет, мы можем с доста­точ­ной уве­рен­но­стью пола­гать, что он соот­вет­ст­ву­ет цице­ро­нов­ско­му ори­ги­на­лу. Но там, где он не сов­па­да­ет, изда­те­ли не име­ют ника­ких объ­ек­тив­ных осно­ва­ний пред­по­честь вари­ант одно­го изво­да вари­ан­ту дру­го­го, и им при­хо­дит­ся опе­ри­ро­вать дово­да­ми «от смыс­ла», все­гда оспо­ри­мы­ми. К сча­стью, рас­хож­де­ния тако­го рода обыч­но каса­ют­ся несу­ще­ст­вен­ных мело­чей и под­час даже не ска­зы­ва­ют­ся на пере­во­де.

Про­ис­хож­де­ние двух изво­дов цице­ро­нов­ско­го тек­ста тако­во. С паде­ни­ем антич­ной куль­ту­ры три трак­та­та Цице­ро­на теря­ют популяр­ность. Если «Рито­ри­ка к Герен­нию» и юно­ше­ское Цице­ро­но­во сочи­не­ние «О нахож­де­нии» уси­лен­но пере­пи­сы­ва­ют­ся как учеб­ни­ки рито­ри­ки, то «Об ора­то­ре» и «Ора­тор» выжи­ва­ют в едва ли не един­ст­вен­ной руко­пи­си со мно­ги­ми утра­чен­ны­ми листа­ми, а «Брут» забы­ва­ет­ся совсем (лишь слу­чай­но уце­лел недав­но най­ден­ный отры­вок Кре­мон­ской руко­пи­си «Бру­та» IX в.). Когда мину­ет поло­са «тем­ных веков» ран­не­го сред­не­ве­ко­вья, и уцелев­шие памят­ни­ки антич­ной лите­ра­ту­ры вновь начи­на­ют пере­пи­сы­вать­ся по евро­пей­ским мона­сты­рям, эта дефект­ная руко­пись трак­та­тов «Об ора­то­ре» и «Ора­тор» ста­но­вит­ся источ­ни­ком цело­го семей­ства спис­ков; все они име­ют общую чер­ту — про­пус­ки (порой очень боль­шие, по поло­вине кни­ги и более) на тех местах, где в архе­ти­пе были поте­ря­ны листы. Это и есть «непол­ный извод»; архе­тип его дав­но погиб, но текст его отча­сти под­да­ет­ся рекон­струк­ции по ста­рей­шим и луч­шим спис­кам — «Авранш­ско­му», «Гар­ле­ян­ско­му», «Эрлан­ген­ско­му» (IX—X вв.) и др.

В XIV — нача­ле XV в. эпо­ха Воз­рож­де­ния рез­ко ожи­ви­ла инте­рес к рито­ри­че­ским трак­та­там Цице­ро­на. Сохра­нив­ши­е­ся руко­пи­си «Об ора­то­ре» и «Ора­то­ра» пере­пи­сы­ва­ют­ся все чаще, и доса­да на их непол­ноту про­ры­ва­ет­ся все силь­нее. Дело дохо­дит до того, что око­ло 1420 г. милан­ский про­фес­сор Гас­па­ри­но Бар­циц­ца, луч­ший тогдаш­ний спе­ци­а­лист по цице­ро­нов­ской рито­ри­ке, взял­ся за рис­ко­ван­ный труд: собрал­ся запол­нить про­бе­лы «непол­но­го изво­да» соб­ст­вен­ны­ми допол­не­ни­я­ми для связ­но­сти. Но не успел он закон­чить свою работу, как совер­ши­лось чудо: в глу­хом ита­льян­ском город­ке Лоди была най­де­на забро­шен­ная руко­пись с пол­ным тек­стом всех рито­ри­че­ских сочи­не­ний Цице­ро­на — «ста­рой рито­ри­ки» («Рито­ри­ки к Герен­нию»), «новой рито­ри­ки» («О нахож­де­нии»), «Об ора­то­ре», «Бру­та» (до это­го вовсе неиз­вест­но­го) и «Ора­то­ра». Бар­циц­ца и его уче­ни­ки набра­сы­ва­ют­ся на новую наход­ку, рас­шиф­ро­вы­ва­ют с трудом ее ста­рин­ный (веро­ят­но, VIII в.) шрифт и изготав­ли­ва­ют, нако­нец, удо­бо­чи­та­е­мую копию. С этой копии сни­ма­ют­ся спис­ки, с них новые спис­ки, и в сво­ей сово­куп­но­сти они состав­ля­ют «пол­ный извод» цице­ро­нов­ско­го тек­ста; во гла­ве его сто­ят руко­пи­си «Фло­рен­тий­ская Малья­бек­ки», вати­кан­ская «Отто­бо­ни­ан­ская» (един­ст­вен­ная, вклю­чаю­щая все три трак­та­та под­ряд) и «Пала­тин­ская» — все три отно­сят­ся к 1422—1425 гг. А меж­ду тем про­ис­хо­дит непо­пра­ви­мое: архе­тип это­го изво­да, Лодий­ская руко­пись, ока­зы­ва­ет­ся забро­шен­ной, нико­му не хочет­ся бить­ся над ее труд­ным тек­стом, ее отсы­ла­ют за нена­доб­но­стью обрат­но в Лоди, и там она про­па­да­ет без вести: начи­ная с 1428 г. о ее судь­бе ниче­го не извест­но. Евро­пей­ские фило­ло­ги не пере­ста­ют опла­ки­вать эту поте­рю до наших дней.

Руко­пи­си мно­жи­лись, наряду со спис­ка­ми «непол­но­го» и «пол­но­го» изво­дов появ­ля­лись спис­ки сме­шан­ные, вно­сив­шие в один извод поправ­ки по дру­го­му. С изо­бре­те­ни­ем кни­го­пе­ча­та­ния руко­пи­си сме­ня­ют­ся печат­ны­ми изда­ни­я­ми: око­ло 1465 г. в Суби­а­ко выхо­дит пер­вое печат­ное изда­ние трак­та­та «Об ора­то­ре», в 1469 г. в Риме выхо­дит пер­вое печат­ное изда­ние всех трех трак­та­тов вме­сте. В тече­ние несколь­ких сто­ле­тий осно­вой для этих изда­ний бра­лись руко­пи­си «пол­но­го изво­да» как наи­бо­лее связ­ные и удоб­ные. Лишь в 1830-х годах швей­цар­ский фило­лог Я. Орел­ли, работая над пере­из­да­ни­ем всех сочи­не­ний Цице­ро­на, обра­тил вни­ма­ние на то, что ста­рые руко­пи­си «непол­но­го изво­да» часто дают более при­ем­ле­мые чте­ния, чем руко­пи­си «пол­но­го изво­да». С этих пор начи­на­ет­ся посте­пен­ная реа­би­ли­та­ция руко­пи­сей «непол­но­го изво­да» во гла­ве с Авранш­ской; посте­пен­но уста­нав­ли­ва­ет­ся обще­при­ня­тое чте­ние там, где текст двух изво­дов дает рас­хож­де­ния; но зна­чи­тель­ная часть раз­но­чте­ний до сих пор оста­ет­ся спор­ной.

Во всех науч­ных изда­ни­ях сочи­не­ний Цице­ро­на для облег­че­ния ссы­лок при­ня­та двой­ная систе­ма сквоз­ной руб­ри­ка­ции тек­ста: по гла­вам и по пара­гра­фам. В нашем изда­нии номе­ра глав отме­че­ны полу­жир­ны­ми чис­ла­ми внут­ри тек­ста, номе­ра пара­гра­фов — свет­лы­ми чис­ла­ми на полях. [В элек­трон­ной пуб­ли­ка­ции номе­ра пара­гра­фов обо­зна­че­ны чис­ла­ми в круг­лых скоб­ках внут­ри тек­ста. — Прим. О. Люби­мо­вой.] В ссыл­ках на трак­тат «Об ора­то­ре» дает­ся рим­ская циф­ра, обо­зна­чаю­щая кни­гу, и номер пара­гра­фа; в ссыл­ках на «Бру­та» — бук­ва Б и номер пара­гра­фа; в ссыл­ках на «Ора­то­ра» — бук­ва О и номер пара­гра­фа. Под­за­го­лов­ки, напе­ча­тан­ные полу­жир­ным шриф­том в нача­ле абза­цев, Цице­ро­ну не при­над­ле­жат и введе­ны в наше изда­ние толь­ко для облег­че­ния ори­ен­ти­ров­ки чита­те­ля в слож­ном цице­ро­нов­ском тек­сте.

В ниже­следу­ю­щих ком­мен­та­ри­ях чис­ла в нача­ле каж­до­го при­ме­ча­ния ука­зы­ва­ют номер пара­гра­фа, к кото­ро­му отно­сит­ся при­ме­ча­ние.

[Вступ­ле­ние.] 1. (1) Когда я раз­мыш­ляю о ста­рине, брат мой, Квинт, и вос­кре­шаю ее в памя­ти, что слу­ча­ет­ся неред­ко, мне все­гда бла­жен­ны­ми кажут­ся те, кто жил в луч­шие вре­ме­на рес­пуб­ли­ки, кто бли­стал и поче­стя­ми, и сла­вой подви­гов, и кто мог прой­ти жиз­нен­ное попри­ще так, чтобы на государ­ст­вен­ной служ­бе не знать опас­но­стей, а на покое сохра­нять досто­ин­ство. Так было вре­мя, когда я думал, что и мне по спра­вед­ли­во­сти и по обще­му при­зна­нию мож­но будет пре­дать­ся отды­ху и обра­тить­ся к люби­мым нами обо­и­ми слав­ным нау­кам, если ниче по пре­клон­но­сти лет и по завер­ше­нии все­го ряда долж­но­стей всем моим бес­ко­неч­ным заботам на фору­ме и хло­потам о поче­стях при­дет конец. (2) Но эту надеж­ду, на кото­рую обра­ще­ны были мои помыс­лы и наме­ре­ния, обма­ну­ли как тяже­лые обще­ст­вен­ные бед­ст­вия, так и пре­врат­но­сти соб­ст­вен­ной моей судь­бы. В то самое вре­мя, когда, каза­лось, мож­но было осо­бен­но рас­счи­ты­вать на покой и без­мя­теж­ность, вдруг гря­ну­ли гро­зы, взбу­ше­ва­лись бури, — и вот, несмот­ря на все мое жела­ние и ожида­ние, я так и не мог насла­дить­ся досу­гом, занять­ся усид­чи­во теми нау­ка­ми, кото­рым мы были пре­да­ны с дет­ства, и сно­ва возде­лы­вать их наши­ми общи­ми уси­ли­я­ми. (3) Юность моя сов­па­ла как раз с потря­се­ни­ем преж­не­го поряд­ка вещей, кон­суль­ство поста­ви­ло меня среди само­го раз­га­ра реши­тель­ной борь­бы за суще­ст­во­ва­ние государ­ства, а все вре­мя после кон­суль­ства до сих пор я про­ти­во­стою тому поги­бель­но­му пото­ку, кото­рый мне уда­лось отвра­тить от обще­ства, чтобы обру­шить на мою соб­ст­вен­ную голо­ву.

И все ж, несмот­ря на весь гнет обсто­я­тельств и на недо­ста­ток вре­ме­ни, я последую сво­е­му вле­че­нию к нау­ке, и тот досуг, кото­рый мне оста­вят коз­ни вра­гов или тяж­бы дру­зей иль дела государ­ства, отдам пре­иму­ще­ст­вен­но лите­ра­тур­ной дея­тель­но­сти. (4) Тебе же, брат мой, уж конеч­но, не будет у меня отка­за, обра­тишь­ся ли ты ко мне с сове­том или с прось­бой, пото­му что ничье­му авто­ри­те­ту и ничьим жела­ни­ям я не поко­ря­юсь охот­нее, чем тво­им. 2. В дан­ном слу­чае я счи­таю нуж­ным воз­вра­тить­ся к вос­по­ми­на­нию об одном дав­нем про­ис­ше­ст­вии: прав­да, оно не вполне сохра­ни­лось в моей памя­ти, но думаю, что оно луч­ше все­го отве­тит на твой вопрос: ты узна­ешь, как смот­ре­ли на всю тео­рию крас­но­ре­чия те, кото­рым не было рав­ных и в речах, и в сла­ве. (5) Ты не раз гово­рил мне, что сочи­не­ние, кото­рое когда-то в дни мое­го отро­че­ства или неж­ной юно­сти вышло из моих школь­ных запи­сок, было неза­кон­чен­ным и незре­лым, что оно уже недо­стой­но моих лет и моей опыт­но­сти, почерп­ну­той из столь­ких важ­ных дел, кото­рые мне при­хо­ди­лось вести, и что я дол­жен издать об этом пред­ме­те что-нибудь более обра­ботан­ное и совер­шен­ное. Кро­ме того, при наших рас­суж­де­ни­ях ты неред­ко рас­хо­дишь­ся со мной во мне­ни­ях: я пола­гаю, что крас­но­ре­чи­ем мож­но овла­деть лишь срав­няв­шись в зна­ни­ях с обра­зо­ван­ней­ши­ми людь­ми, тогда как ты совер­шен­но отде­ля­ешь его от осно­ва­тель­но­сти зна­ний и видишь в нем толь­ко плод извест­ной при­род­ной спо­соб­но­сти и упраж­не­ния.

[Отче­го так мало выдаю­щих­ся ора­то­ров.] (6) Я неод­но­крат­но при­смат­ри­вал­ся к людям необык­но­вен­ным и ода­рен­ным необык­но­вен­ны­ми спо­соб­но­стя­ми, и это наве­ло меня на такой вопрос: поче­му среди всех наук и искусств крас­но­ре­чие выдви­ну­ло мень­ше все­го заме­ча­тель­ных пред­ста­ви­те­лей? В самом деле, в какую сто­ро­ну ни обра­тишь свое вни­ма­ние и мыс­ли, увидишь мно­же­ство, людей, отли­чив­ших­ся в любой отрас­ли зна­ний, и зна­ний не мел­ких, а, мож­но ска­зать наи­важ­ней­ших. (7) Если судить о зна­ме­ни­тых людях с точ­ки зре­ния поль­зы или вели­чия их дея­ний, то кто не поста­вит, напри­мер, пол­ко­во­д­ца выше ора­то­ра? А меж­ду тем, вся­кий согла­сит­ся, что в одном нашем государ­стве мы можем ука­зать пре­вос­ход­ней­ших вое­на­чаль­ни­ков чуть не бес­чис­лен­ное мно­же­ство, а выдаю­щих­ся ора­то­ров — едва несколь­ко чело­век. (8) Даже таких людей, кото­рые сво­и­ми муд­ры­ми реше­ни­я­ми спо­соб­ны вести и направ­лять государ­ство, доста­точ­но мно­го высту­пи­ло в наши дни, еще боль­ше — на памя­ти наших отцов, и тем более — на памя­ти пред­ков, тогда как хоро­ших ора­то­ров очень дол­го не было вовсе, а снос­ных — едва най­дет­ся по одно­му на каж­дое поко­ле­ние. При этом не следу­ет думать, что искус­ство крас­но­ре­чия умест­нее сопо­став­лять с таки­ми науч­ны­ми заня­ти­я­ми, кото­рые тре­бу­ют отвле­чен­но­го мыш­ле­ния и широ­кой начи­тан­но­сти, неже­ли с воин­ски­ми досто­ин­ства­ми пол­ко­во­д­ца или рас­суди­тель­но­стью хоро­ше­го сена­то­ра: доста­точ­но лишь посмот­реть на такие нау­ки, чтобы увидеть, как мно­го уче­ных стя­жа­ло ими себе извест­ность, и чтобы понять, как мало ора­то­ров и в наши дни, да и во все вре­ме­на.

3. (9) Напри­мер, ты зна­ешь, что та нау­ка, кото­рую гре­ки зовут фило­со­фи­ей, при­зна­ет­ся луч­ши­ми уче­ны­ми за пра­ро­ди­тель­ни­цу и как бы мать всех упо­мя­ну­тых наук; и тем не менее, труд­но даже пере­счи­тать, сколь­ко людей, с каки­ми зна­ни­я­ми, с какой раз­но­сто­рон­но­стью и пол­нотою инте­ре­сов, под­ви­за­лись на попри­ще этой нау­ки, и не толь­ко в какой-нибудь отдель­ной ее обла­сти, но даже, насколь­ко это воз­мож­но, в пол­ном ее соста­ве, как исследуя ее содер­жа­ние, так и систе­ма­ти­че­ски его изла­гая. (10) А так назы­ва­е­мые мате­ма­ти­ки? Кому не извест­но, как труден для пони­ма­ния их пред­мет, как отвле­чен­на, мно­го­слож­на и тон­ка их нау­ка? Одна­ко же и здесь яви­лось столь­ко зна­то­ков сво­е­го дела, что, по-види­мо­му, едва ли не вся­кий, хоро­шень­ко пора­ботав над пред­ме­том, вполне дости­гал сво­ей цели. А музы­ка? А изу­че­ние сло­вес­но­сти, кото­рым заня­лись так назы­ва­е­мые грам­ма­ти­ки? Кто, пре­дав­шись этим пред­ме­там со всем усер­ди­ем, не узнал и не изу­чил их во всем их бес­пре­дель­ном объ­е­ме и содер­жа­нии? (11) Пожа­луй, если я не оши­ба­юсь, изо всех тех, кто посвя­тил свои силы этим бла­го­род­ным искус­ствам и нау­кам, все­го мень­ше вышло заме­ча­тель­ных поэтов. Но если даже на этом попри­ще, на кото­ром бле­стя­щие даро­ва­ния явля­ют­ся очень ред­ко, тебе взду­ма­ет­ся ради срав­не­ния выбрать луч­ших как меж­ду наши­ми сооте­че­ст­вен­ни­ка­ми, так и меж­ду гре­ка­ми, то все-таки хоро­ших ора­то­ров най­дет­ся гораздо мень­ше, чем хоро­ших поэтов. (12) Это долж­но казать­ся тем более уди­ви­тель­ным, что в осталь­ных нау­ках и искус­ствах позна­ния обык­но­вен­но чер­па­ют­ся из отвле­чен­ных и труд­но доступ­ных источ­ни­ков, в крас­но­ре­чии же общие осно­вы нахо­дят­ся у всех на виду, доступ­ны всем и не выхо­дят за пре­де­лы повсе­днев­ных дел и раз­го­во­ров; пото­му-то в дру­гих нау­ках более ценит­ся то, что менее доступ­но пони­ма­нию и пред­став­ле­ни­ям непо­свя­щен­ных, в крас­но­ре­чии же, напро­тив, нет поро­ка боль­ше, чем укло­не­ние от обык­но­вен­но­го скла­да речи и от обще­при­ня­тых поня­тий. 4. (13) Неспра­вед­ли­во было бы так­же ска­зать, буд­то про­чие нау­ки боль­ше при­вле­ка­ют к себе людей или буд­то изу­че­ние их сопря­же­но с бо́льшим наслаж­де­ни­ем или с обшир­ней­ши­ми надеж­да­ми и со зна­чи­тель­ней­шим воз­на­граж­де­ни­ем. Я уж не буду гово­рить о Гре­ции, кото­рая все­гда стре­ми­лась быть пер­вой в крас­но­ре­чии, и о пре­сло­ву­том оте­че­стве всех наук, Афи­нах, где ора­тор­ское искус­ство было и откры­то и доведе­но до совер­шен­ства; но ведь и в нашем оте­че­стве уж, конеч­но, ниче­го нико­гда не изу­ча­ли усерд­нее, неже­ли крас­но­ре­чие. (14) В самом деле, по уста­нов­ле­нии все­мир­но­го наше­го вла­ды­че­ства, когда про­дол­жи­тель­ный мир окон­ча­тель­но обес­пе­чил досуг, едва ли был хоть один често­лю­би­вый юно­ша, кото­рый бы не стре­мил­ся постиг­нуть во что бы то ни ста­ло искус­ство ора­то­ра. При этом сна­ча­ла, чуж­дые вся­ких тео­ре­ти­че­ских позна­ний, не подо­зре­вая суще­ст­во­ва­ния ника­ких мето­дов в упраж­не­нии и ника­ких пра­вил в нау­ке, они дохо­ди­ли толь­ко до той сту­пе­ни, кото­рой мог­ли достиг­нуть одним сво­им умом и сво­и­ми сила­ми. Но впо­след­ст­вии, послу­шав гре­че­ских ора­то­ров, позна­ко­мив­шись с их сочи­не­ни­я­ми, да при­бег­нув к помо­щи пре­по­да­ва­те­лей, наши зем­ля­ки воз­го­ре­лись про­сто неве­ро­ят­ным усер­ди­ем к крас­но­ре­чию. (15) Это­му содей­ст­во­ва­ли зна­чи­тель­ность, раз­но­об­ра­зие и мно­же­ство все­воз­мож­ных судеб­ных дел, вслед­ст­вие чего к позна­ни­ям, какие каж­дый при­об­рел сво­им лич­ным при­ле­жа­ни­ем, при­со­еди­ня­лось частое упраж­не­ние, кото­рое важ­нее настав­ле­ний вся­ких учи­те­лей. А сулил этот род заня­тий те же награ­ды, что и теперь, — и популяр­ность, и вли­я­ние, и ува­же­ние. Что же каса­ет­ся при­род­ных даро­ва­ний, то уж в этом отно­ше­нии наши зем­ля­ки, как мы можем заклю­чить по мно­гим при­ме­рам, дале­ко пре­взо­шли всех про­чих людей како­го угод­но про­ис­хож­де­ния. (16) Сооб­ра­зив все эти обсто­я­тель­ства, раз­ве мы не впра­ве дивить­ся, что во всей исто­рии поко­ле­ний, эпох, государств мы нахо­дим такое незна­чи­тель­ное чис­ло ора­то­ров?

[Труд­ность крас­но­ре­чия.] Но это объ­яс­ня­ет­ся тем, что крас­но­ре­чие есть нечто такое, что дает­ся труд­нее, чем это кажет­ся, и рож­да­ет­ся из очень мно­гих зна­ний и ста­ра­ний. 5. И точ­но, при взгляде на вели­кое мно­же­ство уча­щих­ся, необык­но­вен­ное оби­лие учи­те­лей, высо­кую даро­ви­тость наро­да, бес­ко­неч­ное раз­но­об­ра­зие тяжб, почет­ные и щед­рые награ­ды, ожидаю­щие крас­но­ре­чие, какую мож­но пред­по­ло­жить дру­гую при­чи­ну это­го явле­ния, кро­ме как неимо­вер­ную обшир­ность и труд­ность само­го пред­ме­та? (17) В самом деле, ведь здесь необ­хо­ди­мо усво­ить себе самые раз­но­об­раз­ные позна­ния, без кото­рых бег­лость в сло­вах бес­смыс­лен­на и смеш­на; необ­хо­ди­мо при­дать кра­соту самой речи, и не толь­ко отбо­ром, но и рас­по­ло­же­ни­ем слов; и все дви­же­ния души, кото­ры­ми при­ро­да наде­ли­ла род чело­ве­че­ский, необ­хо­ди­мо изу­чить до тон­ко­сти, пото­му что вся мощь и искус­ство крас­но­ре­чия в том и долж­ны про­яв­лять­ся, чтобы или успо­ка­и­вать, или воз­буж­дать души слу­ша­те­лей. Ко все­му это­му долж­ны при­со­еди­нять­ся юмор и ост­ро­умие, обра­зо­ва­ние, достой­ное сво­бод­но­го чело­ве­ка, быст­ро­та и крат­кость как в отра­же­нии, так и в напа­де­нии, про­ник­ну­тые тон­ким изя­ще­ст­вом и бла­го­вос­пи­тан­но­стью. (18) Кро­ме того, необ­хо­ди­мо знать всю исто­рию древ­но­сти, чтобы чер­пать из нее при­ме­ры; нель­зя так­же упус­кать зна­ком­ства с зако­на­ми и с граж­дан­ским пра­вом. Нуж­но ли мне еще рас­про­стра­нять­ся о самом испол­не­нии, кото­рое тре­бу­ет следить и за тело­дви­же­ни­я­ми, и за жести­ку­ля­ци­ей, и за выра­же­ни­ем лица, и за зву­ка­ми и оттен­ка­ми голо­са? Как это труд­но само по себе, пока­зы­ва­ет даже лег­ко­мыс­лен­ное искус­ство комеди­ан­тов в теат­ре: хоть они и силят­ся вла­деть и лицом, и голо­сом, и дви­же­ни­я­ми, но кто не зна­ет, как мало меж ними и было и есть таких, на кото­рых мож­но смот­реть с удо­воль­ст­ви­ем? Нако­нец, что ска­зать мне о сокро­вищ­ни­це всех позна­ний — памя­ти? Ведь само собою разу­ме­ет­ся, что если наши мыс­ли и сло­ва, най­ден­ные и обду­ман­ные, не будут пору­че­ны ей на хра­не­ние, то все досто­ин­ства ора­то­ра, как бы ни были они бле­стя­щи, про­па­дут даром.

(19) Поэто­му пере­ста­нем недо­уме­вать, отче­го так мало людей крас­но­ре­чи­вых: мы видим, что крас­но­ре­чие состо­ит из сово­куп­но­сти таких пред­ме­тов, из кото­рых даже каж­дый в отдель­но­сти бес­ко­неч­но труден для раз­ра­бот­ки. Поста­ра­ем­ся луч­ше добить­ся, чтобы наши дети и все, чьи сла­ва и досто­ин­ство нам доро­ги, пол­но­стью пред­ста­ви­ли себе эту труд­ность зада­чи и поня­ли, бы, что при­ве­сти их к желан­ной цели никак не могут те пра­ви­ла, учи­те­ля и упраж­не­ния, к кото­рым при­бе­га­ют нын­че все, а нуж­ны какие-то совсем дру­гие. 6. (20) По край­ней мере мое мне­ние тако­во, что невоз­мож­но быть во всех отно­ше­ни­ях досто­хваль­ным ора­то­ром, не изу­чив всех важ­ней­ших пред­ме­тов и наук. Речь долж­на рас­цве­тать и раз­во­ра­чи­вать­ся толь­ко на осно­ве пол­но­го зна­ния пред­ме­та; если же за ней не сто­ит содер­жа­ние, усво­ен­ное и познан­ное ора­то­ром, то сло­вес­ное ее выра­же­ние пред­став­ля­ет­ся пустой и даже ребя­че­ской бол­тов­ней. (21) Но в сво­их тре­бо­ва­ни­ях от ора­то­ров, осо­бен­но от наших при их недо­су­ге за мно­же­ст­вом обще­ст­вен­ных обя­зан­но­стей, я отнюдь не иду так дале­ко, чтобы тре­бо­вать от них все­о­хват­ных позна­ний, — хотя уже в самом поня­тии «ора­тор» и в при­тя­за­нии на крас­но­ре­чие как буд­то лежит тор­же­ст­вен­ное обя­за­тель­ство гово­рить на вся­кую пред­ло­жен­ную тему кра­си­во и изобиль­но. (22) Нет, конеч­но, боль­шин­ству такая зада­ча пока­жет­ся про­сто непо­мер­ной; ведь даже гре­ки, бога­тые не толь­ко даро­ва­ни­я­ми и уче­но­стью, но и досу­гом и рве­ни­ем к нау­ке, тем не менее раз­би­ли всю ее область на извест­ные участ­ки и не пыта­лись в оди­ноч­ку охва­тить ее цели­ком: так, они выде­ли­ли из осталь­ных видов сло­вес­но­го искус­ства ту отрасль крас­но­ре­чия, кото­рая зани­ма­ет­ся все­на­род­ны­ми пре­ни­я­ми в судах или собра­ни­ях, и одну лишь ее пре­до­ста­ви­ли ора­то­ру. Пото­му в этих кни­гах я огра­ни­чусь лишь тем, что по осно­ва­тель­ном иссле­до­ва­нии и зре­лом обсуж­де­нии пред­ме­та отне­се­но к этой обла­сти почти еди­но­душ­ным при­го­во­ром зна­ме­ни­то­стей. (23) Но это будет не пере­чень пра­вил, начи­ная с азов наших соб­ст­вен­ных дав­них дет­ских позна­ний; нет, это будут пред­ме­ты, кото­рые, как я слы­шал, обсуж­да­лись неко­гда в раз­го­во­ре наших зем­ля­ков, мужей в выс­шей сте­пе­ни крас­но­ре­чи­вых и пре­воз­не­сен­ных вся­ки­ми поче­стя­ми. Я не отри­цаю важ­но­сти настав­ле­ний, заве­щан­ных зна­то­ка­ми и настав­ни­ка­ми гре­че­ско­го крас­но­ре­чия, но так как они общедо­ступ­ны и откры­ты для всех, и мое изло­же­ние не при­ба­вит им ни ясно­сти мыс­ли, ни изя­ще­ства фор­мы, то наде­юсь, ты поз­во­лишь мне, любез­ный брат, мне­нию тех мужей, кото­рые у нас почи­та­лись пер­вы­ми в витий­стве, отдать пре­иму­ще­ство перед суж­де­ни­я­ми гре­ков.

[Обсто­я­тель­ства диа­ло­га]. 7. (24) Итак, вот что мне рас­ска­зы­ва­ли.

Когда кон­сул Филипп оже­сто­чен­но напа­дал на пер­вей­ших лиц в государ­стве, и Друз, взяв­ший на себя три­бун­ство для защи­ты вли­я­ния сена­та, стал, каза­лось, терять свое зна­че­ние и силу, — тогда-то, гово­рят, во вре­мя рим­ских игр зна­ме­ни­тый Луций Красс, как буд­то бы для отды­ха, отпра­вил­ся в свое тускуль­ское име­ние. Туда же при­был Квинт Муций, его быв­ший тесть, и Марк Анто­ний, чело­век, разде­ляв­ший взгляды Крас­са на дела государ­ст­вен­ные и, кро­ме того, свя­зан­ный с ним тес­ной друж­бой. (25) Вме­сте с Крас­сом отпра­ви­лись туда двое юно­шей, боль­шие при­я­те­ли Дру­за, в кото­рых стар­шие виде­ли тогда буду­щих побор­ни­ков сво­их прав, имен­но Гай Кот­та, искав­ший в то вре­мя пле­бей­ско­го три­бун­ства, и Пуб­лий Суль­пи­ций, кото­рый, как дума­ли, соби­рал­ся искать этой долж­но­сти на следу­ю­щий год.

(26) В пер­вый день они мно­го гово­ри­ли о тогдаш­них обсто­я­тель­ствах и о поло­же­нии государ­ства вооб­ще, что и было насто­я­щей целью их при­бы­тия, и так протол­ко­ва­ли до исхо­да дня. В сво­ей беседе, как рас­ска­зы­вал мне Кот­та, эти три кон­су­ля­ра, слов­но по наи­тию, горест­но пред­ска­зы­ва­ли мно­гие собы­тия, так что ни одна из тех бед, кото­рые впо­след­ст­вии постиг­ли государ­ство, не укры­лась за столь­ко вре­ме­ни от их про­зор­ли­во­сти. (27) Одна­ко по окон­ча­нии всей этой беседы Красс повел себя так лег­ко и сер­деч­но, что, когда они после бани лег­ли за стол, то мрач­ный тон преж­ней беседы исчез совер­шен­но. Хозя­ин был так весел и так ост­ро­умен в шут­ках, что день у них вышел как буд­то сенат­ский, а обед — туску­лан­ский.

(28) На следу­ю­щий день, когда стар­шие успе­ли отдох­нуть, все пошли на про­гул­ку. И вот тогда Сце­во­ла, про­шед два или три кон­ца, ска­зал:

—Отче­го, Красс, мы не берем при­ме­ра с Сокра­та в Пла­то­но­вом Фед­ре? Меня надо­умил твой пла­тан: укры­вая это место от лучей, он рас­ки­нул­ся сво­и­ми раз­ве­си­сты­ми вет­вя­ми не хуже, чем тот, тень кото­ро­го при­влек­ла Сокра­та, хоть мне и кажет­ся, что тот пла­тан вырос не столь­ко бла­го­да­ря ручей­ку, кото­рый там опи­сы­ва­ет­ся, сколь­ко бла­го­да­ря самой речи Пла­то­на. Сократ раз­лег­ся под тем пла­та­ном на тра­ве и в таком поло­же­нии вел свои речи, кото­рые фило­со­фы при­пи­сы­ва­ют боже­ст­вен­но­му откро­ве­нию; а то, что он сде­лал при сво­их зака­лен­ных ногах, во вся­ком слу­чае еще спра­вед­ли­вее пре­до­ста­вить моим.

(29) — Зачем? — ска­зал Красс. — Мож­но еще удоб­нее!

Он потре­бо­вал поду­шек, и все усе­лись на тех сиде­ньях, кото­рые были под пла­та­ном.

[Пер­вая речь Крас­са: похва­ла крас­но­ре­чию.] 8. Здесь-то, чтобы изгла­дить впе­чат­ле­ние преж­не­го раз­го­во­ра, Красс и завел раз­го­вор о заня­ти­ях крас­но­ре­чи­ем. Кот­та рас­ска­зы­вал об этом не раз. (30) Начал Красс с того, что, по его мне­нию, ему при­хо­дит­ся не поощ­рять Суль­пи­ция и Кот­ту, а ско­рее хва­лить их обо­их за то, что они уже достиг­ли тако­го искус­ства, что их не толь­ко пред­по­чи­та­ют их сверст­ни­кам, но и рав­ня­ют со стар­ши­ми.

—Пра­во, — ска­зал он, — я не знаю ниче­го пре­крас­нее, чем уме­ние силою сло­ва при­ко­вы­вать к себе тол­пу слу­ша­те­лей, при­вле­кать их рас­по­ло­же­ние, направ­лять их волю куда хочешь и отвра­щать ее откуда хочешь. Имен­но это искус­ство у всех сво­бод­ных наро­дов и, глав­ным обра­зом, в мир­ных и спо­кой­ных государ­ствах поль­зо­ва­лось во все вре­ме­на осо­бен­ным поче­том и силой. (31) В самом деле, мож­но ли не вос­хи­щать­ся, когда из бес­чис­лен­но­го мно­же­ства людей высту­па­ет чело­век, кото­рый один или в чис­ле немно­гих уме­ет осу­ще­ст­вить на деле то, что таит­ся во всех лишь в виде врож­ден­ной спо­соб­но­сти? И что так при­ят­но дей­ст­ву­ет на ум и на слух, как изящ­но отде­лан­ная речь, бли­стаю­щая муд­ры­ми мыс­ля­ми и пол­ны­ми важ­но­сти сло­ва­ми? Или что про­из­во­дит такое могу­ще­ст­вен­ное и воз­вы­шен­ное впе­чат­ле­ние, как когда стра­сти наро­да, сомне­ния судей, непре­клон­ность сена­та поко­ря­ют­ся речи одно­го чело­ве­ка? (32) Далее, что так цар­ст­вен­но, бла­го­род­но, вели­ко­душ­но, как пода­вать помощь при­бе­гаю­щим, обо­д­рять сокру­шен­ных, спа­сать от гибе­ли, избав­лять от опас­но­стей, удер­жи­вать людей в среде их сограж­дан? С дру­гой сто­ро­ны, что так необ­хо­ди­мо, как иметь все­гда в руках ору­жие, бла­го­да­ря кото­ро­му мож­но то охра­нять себя, то угро­жать бес­чест­ным, то мстить за нане­сен­ную обиду? Но даже поми­мо это­го, даже на покое, вда­ли от фору­ма, с его судей­ски­ми ска­мья­ми, три­бу­на­ми, кури­ей, — что может быть отрад­нее и свой­ст­вен­нее чело­ве­че­ской при­ро­де, чем ост­ро­ум­ная и истин­но про­све­щен­ная беседа? Ведь в том-то и заклю­ча­ет­ся наше глав­ное пре­иму­ще­ство перед дики­ми зве­ря­ми, что мы можем гово­рить друг с дру­гом и выра­жать свои ощу­ще­ния сло­вом. (33) Как же этим не вос­хи­щать­ся и как не употре­бить все силы, чтобы пре­взой­ти всех людей в том, в чем все люди пре­взо­шли зве­рей? Но даже это­го мало. Какая дру­гая сила мог­ла собрать рас­се­ян­ных людей в одно место или пере­ме­нить их дикий и гру­бый образ жиз­ни на этот чело­веч­ный и граж­дан­ст­вен­ный быт, или уста­но­вить в ново­со­здан­ных государ­ствах зако­ны, суды и пра­ва? (34) Чтобы не гро­моздить при­ме­ры до бес­ко­неч­но­сти, я выра­жу свою мысль в немно­гих сло­вах: истин­ный ора­тор, гово­рю я, сво­им вли­я­ни­ем и муд­ро­стью не толь­ко себе снис­ки­ва­ет почет, но и мно­же­ству граж­дан, да и все­му государ­ству в целом при­но­сит сча­стье и бла­го­по­лу­чие. Поэто­му про­дол­жай­те, моло­дые люди, идти наме­чен­ным путем и при­ла­гай­те ста­ра­ние к изу­че­нию избран­но­го вами пред­ме­та себе во сла­ву, дру­зьям в поль­зу и государ­ству во бла­го.

[Воз­ра­же­ние Сце­во­лы.] 9. (35) На это Сце­во­ла воз­ра­зил с обыч­ной учти­во­стью:

—Я во всем готов согла­сить­ся с Крас­сом, чтобы не ума­лять искус­ства и сла­вы Гая Лелия, мое­го тестя, или тебя, мое­го зятя; но не знаю, Красс, могу ли я усту­пить тебе вот по каким двум вопро­сам. Во-пер­вых, ты гово­ришь, что государ­ства быва­ли обя­за­ны ора­то­рам, как сво­им пер­во­на­чаль­ным устрой­ст­вом, так неред­ко и даль­ней­шим сохра­не­ни­ем; во-вто­рых, ты утвер­жда­ешь, что ора­тор, даже поми­мо фору­ма, сход­ки, судов и сена­та, во всех речах и во всех бла­го­род­ных зна­ни­ях пред­став­ля­ет собою выс­шее совер­шен­ство. (36) Но мож­но ли согла­сить­ся с тобой, что когда род чело­ве­че­ский, рас­се­ян­ный по горам и лесам, затво­рил­ся в горо­дах и сте­нах, то достиг­ну­то это было не убеди­тель­ны­ми сове­та­ми мужей бла­го­ра­зум­ных, а вкрад­чи­вы­ми сло­ва­ми людей речи­стых? Мож­но ли согла­сить­ся, что и все осталь­ные полез­ные уста­нов­ле­ния при устрой­стве или сохра­не­нии государств введе­ны не теми, кто мудр и храбр, а теми, кто речист и кра­си­во гово­рит? (37) Неуже­ли ты дей­ст­ви­тель­но дума­ешь, что наш Ромул спло­тил пас­ту­хов и при­шель­цев, завя­зал брач­ные отно­ше­ния с саби­ня­на­ми, отра­зил напа­де­ния соседей силою крас­но­ре­чия, а не сво­ею ред­кой наход­чи­во­стью и муд­ро­стью? Ну, а у Нумы, а у Сер­вия Тул­лия, а у про­чих царей, кото­рые оста­ви­ли мно­го пре­вос­ход­ных уста­нов­ле­ний для устрой­ства государ­ства, раз­ве виден хоть след крас­но­ре­чия? Ну, а после изгна­ния царей — да и само-то изгна­ние совер­ши­лось, как вид­но, бла­го­да­ря уму, а не язы­ку Л. Бру­та, — после изгна­ния царей раз­ве не видим мы в Риме оби­лие мыс­ли и отсут­ст­вие слов? (38) Да если бы мне при­шла охота вос­поль­зо­вать­ся при­ме­ра­ми как наше­го государ­ства, так и дру­гих, то, пра­во, я лег­ко мог бы пока­зать, что люди наи­бо­лее крас­но­ре­чи­вые при­но­си­ли государ­ствам боль­ше вреда, чем поль­зы. Об осталь­ных я гово­рить не буду, но самые крас­но­ре­чи­вые люди, кото­рых мне при­хо­ди­лось слы­шать, — за исклю­че­ни­ем вас дво­их, Красс, — были, по мое­му мне­нию, Тибе­рий и Гай Сем­про­нии. Отец их, чело­век бла­го­ра­зум­ный и почтен­ный, но совсем не крас­но­ре­чи­вый, нема­ло сде­лал для бла­го­по­лу­чия государ­ства, осо­бен­но во вре­мя сво­е­го цен­зор­ства, когда он пере­вел отпу­щен­ни­ков в город­ские три­бы, и сде­лал это не ста­ра­тель­ной мно­го­ре­чи­во­стью, а толь­ко силой воли и твер­дым сло­вом; и хоть мы и теперь едва дер­жим власть в сво­их руках, но кабы не он, мы бы дав­но уж совсем ее поте­ря­ли. А вот его речи­стые сыно­вья, и при­ро­дой и нау­кой под­готов­лен­ные для витий­ства, заста­ли государ­ство в том цве­ту­щем состо­я­нии, в кото­рое его при­ве­ли наход­чи­вость их отца и ору­жие деда, и сами разо­ри­ли его вко­нец крас­но­ре­чи­ем, этим, по тво­им сло­вам, пре­вос­ход­ным оруди­ем управ­ле­ния. 10. (39) Ну, а ста­рин­ные зако­ны и обы­чаи пред­ков? А гада­ния, кото­ры­ми к вели­кой поль­зе государ­ству мы оба заве­ду­ем, как я, так и ты, Красс? А свя­щен­ные дей­ст­вия и обряды? А поста­нов­ле­ния граж­дан­ско­го пра­ва, зна­ние кото­рых дав­ным-дав­но живет в нашем соб­ст­вен­ном семей­стве безо вся­ких заслуг в деле крас­но­ре­чия? Раз­ве ора­то­ры все это изо­бре­ли? Раз­ве они все это зна­ют или вооб­ще хоть зани­ма­лись этим? (40) Мне, по край­ней мере, очень памят­ны и Сер­вий Галь­ба, чело­век боже­ст­вен­но­го крас­но­ре­чия, и Марк Эми­лий Пор­ци­на, и сам Гай Кар­бон, кото­ро­го ты раз­гро­мил в сво­ей юно­сти и кото­рый зако­нов не знал вовсе, обы­чаи пред­ков знал еле-еле, а граж­дан­ское пра­во — в луч­шем слу­чае, посред­ст­вен­но; и если исклю­чить тебя, Красс, так как ты изу­чил у меня граж­дан­ское пра­во, хотя боль­ше по соб­ст­вен­но­му усер­дию, чем по како­му-нибудь непре­мен­но­му тре­бо­ва­нию ора­тор­ско­го искус­ства, то и нынеш­нее поко­ле­ние до такой сте­пе­ни незна­ко­мо с пра­вом, что под­час быва­ет стыд­но.

(41) Ну, а что ска­зать о кон­це тво­ей речи, в кото­рой ты, слов­но решая тяж­бу, пре­до­став­лял ора­то­ру пра­во рас­суж­дать обо всем на све­те со всею воз­мож­ною пол­нотою? Пра­во, не будь мы здесь в тво­ем цар­стве, я тот­час же при­нял бы меры и помог бы мно­гим вчи­нить про­тив тебя иск посред­ст­вом ли интер­дик­та, путем ли нало­же­ния рук, — и все за то, что ты так необуздан­но вторг­ся в чужие вла­де­ния. (42) Преж­де все­го с тобой заве­ли бы тяж­бу все пифа­го­рей­цы и демо­кри­тов­цы, да и про­чие физи­ки заяви­ли бы свои пра­ва, всё народ с речью кра­си­вой и вес­кой, и нель­зя было бы тебе выиг­рать про­тив них спо­ра о зало­ге. Кро­ме того, ста­ли бы напи­рать на тебя тол­пы фило­со­фов, начи­ная с их родо­на­чаль­ни­ка и гла­вы, Сокра­та, и ули­чать тебя в том, что ты не име­ешь ника­ко­го поня­тия ни о доб­ре, ни о зле, ни о дви­же­ни­ях души, ни о люд­ских нра­вах, ни о смыс­ле жиз­ни, что ты ров­но ниче­го не иссле­до­вал и ниче­го не зна­ешь. А после это­го обще­го натис­ка, нача­ли бы про­тив тебя отдель­ные тяж­бы все фило­соф­ские шко­лы: (43) набро­си­лась бы на тебя Ака­де­мия, застав­ляя тебя отри­цать соб­ст­вен­ные сло­ва; запу­та­ли бы тебя мои сто­и­ки в сил­ки сво­их пре­пи­ра­тельств и вопро­сов; а пери­па­те­ти­ки ста­ли бы дока­зы­вать, что толь­ко к ним следу­ет обра­щать­ся даже за теми под­спо­рья­ми и укра­ше­ни­я­ми речи, кото­рые ты счи­та­ешь бес­спор­ной соб­ст­вен­но­стью ора­то­ров, и ста­ли бы пока­зы­вать, что Ари­сто­тель с Фео­фра­с­том писа­ли об этом не толь­ко луч­ше, но и гораздо боль­ше, чем все­воз­мож­ные учи­те­ля крас­но­ре­чия. (44) Я уже не гово­рю о мате­ма­ти­ках, грам­ма­ти­ках, музы­кан­тах, с нау­ка­ми кото­рых ваше крас­но­ре­чие не состо­ит ни в малей­шей свя­зи. Поэто­му я пола­гаю, Красс, что не следу­ет брать на себя такие гро­мад­ные и мно­го­слож­ные обя­за­тель­ства. Доста­точ­но и того, что ты и в самом деле можешь испол­нить; доста­точ­но, что в судах то дело, кото­рое защи­ща­ешь ты, кажет­ся спра­вед­ли­вее и пред­по­чти­тель­нее, что на сход­ках и при пода­че мне­ний твоя речь силь­нее всех по убеди­тель­но­сти, нако­нец, что люди опыт­ные нахо­дят твое изло­же­ние искус­ным, а про­ста­ки — даже спра­вед­ли­вым. Если же тебе под силу что-то боль­шее, то в моих гла­зах это заслу­га не ора­то­ра, а Крас­са, вла­де­ю­ще­го искус­ст­вом, лич­но ему свой­ст­вен­ным, а не общим всем ора­то­рам.

[Вто­рая речь Крас­са: разде­ле­ние фило­со­фов и ора­то­ров.] 11. (45) Я очень хоро­шо знаю, Сце­во­ла, — воз­ра­зил Красс, — что обо всем этом идут у гре­ков тол­ки и спо­ры. Ведь я имел слу­чай слы­шать луч­ших зна­то­ков, когда в быт­ность мою кве­сто­ром при­был из Македо­нии в Афи­ны, где тогда, гово­рят, про­цве­та­ла Ака­де­мия во гла­ве с Хар­ма­дом, Кли­то­ма­хом и Эсхи­ном. Там же был Мет­ро­дор, вме­сте с ними учив­ший­ся у само­го Кар­не­ада, кото­рый, как гово­ри­ли, пре­вос­хо­дил всех ост­ро­той и богат­ст­вом речи; в поче­те были Мне­сарх, уче­ник тво­е­го дру­га Панэтия, и Дио­дор, уче­ник пери­па­те­ти­ка Кри­то­лая. Мно­го было там и дру­гих людей, поль­зо­вав­ших­ся сла­вой и ува­же­ни­ем в деле фило­со­фии. (46) Все они пере­до мною в один голос отстра­ня­ли ора­то­ра от кор­ми­ла прав­ле­ния, оттес­ня­ли от вся­кой уче­но­сти и выс­ше­го зна­ния и заго­ня­ли его и затис­ки­ва­ли, слов­но в какую муко­моль­ню, толь­ко в одни суды и мел­кие сход­ки.

(47) И все-таки я не согла­шал­ся ни с ними, ни с самим пер­во­на­чи­на­те­лем это­го спо­ра, Пла­то­ном, кото­рый писал об этом убеди­тель­нее и кра­си­вее всех. Его «Гор­гия» я как раз тогда в Афи­нах вме­сте с Хар­ма­дом читал очень вни­ма­тель­но; и в этой кни­ге Пла­тон пора­жал меня осо­бен­но тем, что в сво­их насмеш­ках над ора­то­ра­ми он казал­ся мне сам вели­чай­шим ора­то­ром. Дело в том, что спор о сло­вах издав­на не дает покоя бед­ным гре­кам, жад­ным более до пре­пи­ра­тельств, чем до исти­ны. (48) Ведь если кто опре­де­ля­ет ора­то­ра, как тако­го чело­ве­ка, кото­рый может содер­жа­тель­но гово­рить хотя бы толь­ко при поста­нов­ке и веде­нии тяж­бы или перед наро­дом, или в сена­те, то даже при таком опре­де­ле­нии он поне­во­ле дол­жен при­знать за ним мно­го досто­инств. Без зна­чи­тель­ной опыт­но­сти в обще­ст­вен­ных делах вся­ко­го рода, без зна­ком­ства с зако­на­ми, обы­ча­ем и пра­вом, без зна­ния чело­ве­че­ской при­ро­ды и харак­те­ров он не может дей­ст­во­вать в этой обла­сти с доста­точ­ным чутьем и уме­ни­ем. А кто усво­ит себе хотя бы толь­ко эти сведе­ния, без кото­рых даже мело­чей в суде соблю­сти невоз­мож­но, тому может ли быть чужд какой-нибудь пред­мет выс­ше­го зна­ния? Ну, а если вы наста­и­ва­е­те, что ора­то­ру доста­точ­но одно­го уме­нья гово­рить строй­но, кра­си­во и содер­жа­тель­но, то, ска­жи­те на милость, каким обра­зом он может достиг­нуть даже это­го, если вы ему отка­же­те в выс­ших зна­ни­ях? Крас­но­ре­чие немыс­ли­мо, если гово­ря­щий не усво­ил себе вполне избран­но­го содер­жа­ния. (49) Поэто­му, если Демо­крит, зна­ме­ни­тый физик, по обще­му и мое­му мне­нию, отли­чал­ся кра­сотою сло­га, то пред­мет его изло­же­ния при­над­ле­жал физи­ку, а кра­соту сло­га, уж конеч­но, следу­ет счи­тать при­над­леж­но­стью ора­то­ра. И если Пла­тон так боже­ст­вен­но гово­рил о пред­ме­тах, совер­шен­но чуж­дых граж­дан­ским спо­рам, что я охот­но при­знаю, если так­же Ари­сто­тель, Фео­фраст или Кар­не­ад были крас­но­ре­чи­вы в обсуж­де­нии сво­их пред­ме­тов и изла­га­ли их при­вле­ка­тель­но и кра­си­во, то пусть пред­ме­ты их обсуж­де­ния отно­сят­ся к иным отде­лам науч­ной дея­тель­но­сти, но сама речь их неотъ­ем­ле­мо при­над­ле­жит той обла­сти, зна­че­ние кото­рой мы ста­ра­ем­ся уяс­нить себе в нашем раз­го­во­ре. (50) Ведь видим же мы, что дру­гие о тех же самых пред­ме­тах рас­суж­да­ли сухо и скуд­но, напри­мер Хри­сипп с его тон­ко­стью ума, а все-таки его фило­соф­ская сла­ва не ста­ла мень­ше отто­го, что он не обла­дал искус­ст­вом сло­ва: ведь оно при­над­ле­жит дру­гой нау­ке. 12. Итак, откуда же раз­ни­ца? Поче­му так раз­лич­ны меж­ду собой рос­кош­ная пол­нота сло­га у назван­ных мною писа­те­лей и сухость тех, кото­рые пишут, не заботясь о раз­но­об­ра­зии и изя­ще­стве? Оче­вид­но, это про­сто люди, вла­де­ю­щие даром сло­ва, от себя при­вно­сят в речь как свое исклю­чи­тель­ное досто­я­ние и строй­ность, и кра­соту, и осо­бен­ную худо­же­ст­вен­ную отдел­ку. Но такая речь без содер­жа­ния, усво­ен­но­го и познан­но­го ора­то­ром, не может иметь ника­ко­го зна­че­ния или же долж­на быть все­об­щим посме­ши­щем. (51) В самом деле, что может быть так неле­по, как пустой звон фраз, хоть бы даже самых отбор­ных и пыш­ных, но за кото­ры­ми нет ни зна­ний, ни соб­ст­вен­ных мыс­лей? Ста­ло быть, любой вопрос из любой обла­сти ора­тор, если толь­ко изу­чит его, как дело сво­е­го кли­ен­та, изло­жит кра­си­вее и луч­ше, неже­ли сам автор и хозя­ин пред­ме­та. (52) Конеч­но, если кто ска­жет, что все же есть осо­бен­ный, свой­ст­вен­ный одним ора­то­рам круг мыс­лей, вопро­сов и позна­ний, замкну­тый огра­дою суда, то я согла­шусь, что наше крас­но­ре­чие, дей­ст­ви­тель­но, чаще все­го вра­ща­ет­ся в этом кру­гу; но, с дру­гой сто­ро­ны, имен­но среди этих вопро­сов есть очень мно­го тако­го, чего сами так назы­ва­е­мые рито­ры не пре­по­да­ют, да и не зна­ют. (53) Кому, напри­мер, неиз­вест­но, что выс­шая сила ора­то­ра — в том, чтобы вос­пла­ме­нять серд­ца людей гне­вом, или нена­ви­стью, или скор­бью, а от этих поры­вов вновь обра­щать к крото­сти и жало­сти? Но достичь это­го крас­но­ре­чи­ем может толь­ко тот, кто глу­бо­ко познал чело­ве­че­скую при­ро­ду, чело­ве­че­скую душу и при­чи­ны, застав­ля­ю­щие ее вспы­хи­вать и успо­ка­и­вать­ся. (54) Меж­ду тем вся эта область счи­та­ет­ся досто­я­ни­ем фило­со­фов. И мой совет ора­то­ру — про­тив это­го не спо­рить; он усту­пит им позна­ние пред­ме­та, пото­му что его они избра­ли себе исклю­чи­тель­ной целью, но оста­вит себе раз­ра­бот­ку речи, хоть она без это­го науч­но­го содер­жа­ния и пуста, ибо, повто­ряю еще раз, имен­но речь вну­ши­тель­ная, пыш­ная, отве­чаю­щая и чув­ствам, и мыс­лям слу­ша­те­лей, состав­ля­ет неотъ­ем­ле­мое досто­я­ние ора­то­ра.

[Исполь­зо­ва­ние фило­со­фов ора­то­ром.] 13. (55) Что об этих пред­ме­тах писа­ли и Ари­сто­тель, и Фео­фраст, это­го я не отри­цаю. Но смот­ри, Сце­во­ла, не слу­жит ли и это пол­ным под­твер­жде­ни­ем моим сло­вам. Ведь не я заим­ст­вую у них то, что у них есть обще­го с ора­то­ром, а, наобо­рот, они свои соб­ст­вен­ные рас­суж­де­ния об этих пред­ме­тах при­зна­ют заим­ст­во­ван­ны­ми у ора­то­ров. Поэто­му все про­чие свои кни­ги они назы­ва­ют по име­ни сво­ей нау­ки, а эти и оза­глав­ли­ва­ют, и обо­зна­ча­ют назва­ни­ем «Рито­ри­ка». (56) Конеч­но, если по ходу речи пона­до­бят­ся так назы­ва­е­мые общие места, что слу­ча­ет­ся очень часто, и при­дет­ся гово­рить о бес­смерт­ных богах, о бла­го­че­стии, о согла­сии, о друж­бе, об обще­че­ло­ве­че­ском пра­ве, о спра­вед­ли­во­сти, об уме­рен­но­сти, о вели­чии души и вооб­ще о любых доб­ро­де­те­лях, то все гим­на­сии и все учи­ли­ща фило­со­фов, чего доб­ро­го, под­ни­мут крик, что все это их соб­ст­вен­ность, что ни до чего тут ора­то­ру нет дела. (57) Ну, что ж, я не воз­ра­жаю, пусть и они по сво­им углам тол­ку­ют об этих пред­ме­тах ради пре­про­вож­де­ния вре­ме­ни; но зато уж ора­то­ру никак нель­зя отка­зать в том пре­иму­ще­стве, что те же самые вопро­сы, о кото­рых фило­со­фы раз­гла­голь­ст­ву­ют бес­силь­но и блед­но, он уме­ет поста­вить и обсудить со всей воз­мож­ной выра­зи­тель­но­стью и при­ят­но­стью.

Такой взгляд я выска­зы­вал самим фило­со­фам, беседуя с ними в свою быт­ность в Афи­нах. Вынуж­да­ли меня к это­му насто­я­ния наше­го Мар­ка Мар­цел­ла, кото­рый теперь состо­ит куруль­ным эди­лом и, без сомне­ния, участ­во­вал бы в этом нашем раз­го­во­ре, не будь он занят устрой­ст­вом игр; он уж и тогда при всей сво­ей моло­до­сти был чрез­вы­чай­но пре­дан таким заня­ти­ям.

[Ора­тор дол­жен учить­ся нау­кам у зна­то­ков.] (58) Но пой­дем далее и обра­тим­ся к иным вопро­сам: о зако­нах, о войне и мире, о союз­ни­ках и дан­ни­ках, о рас­пре­де­ле­нии прав меж­ду граж­да­на­ми по сосло­ви­ям и воз­рас­там. Пусть и здесь гре­ки гово­рят, если хотят, что Ликург и Солон (хотя, по-мое­му, их по пра­ву мож­но при­чис­лить и к ора­то­рам!) зна­ли все это луч­ше, чем Гипе­рид или Демо­сфен, совер­шен­ней­шие масте­ра худо­же­ст­вен­но­го сло­ва; пусть и наши зем­ля­ки сво­их децем­ви­ров, соста­ви­те­лей XII таб­лиц, обла­да­те­лей заве­до­мо высо­ко­го разу­ма, ста­вят выше как Сер­вия Галь­бы, так и тво­е­го тестя, Гая Лелия, ора­то­ров, стя­жав­ших бес­спор­ную сла­ву; конеч­но, я нико­гда не ста­ну отри­цать, что есть нау­ки, состав­ля­ю­щие исклю­чи­тель­ную соб­ст­вен­ность тех, кто все свои силы поло­жил на их ура­зу­ме­ние и раз­ра­бот­ку. (59) Но я все-таки оста­юсь при мне­нии, что насто­я­щий и совер­шен­ный ора­тор реши­тель­но обо вся­ком пред­ме­те суме­ет гово­рить содер­жа­тель­но и раз­но­об­раз­но. 14. Ведь и в таких делах, кото­рые все при­зна­ют соб­ст­вен­но­стью ора­то­ров, неред­ко попа­да­ют­ся такие вопро­сы, что для разъ­яс­не­ния их мало той судеб­ной прак­ти­ки, в кру­гу кото­рой вы замы­ка­е­те ора­то­ра, но при­хо­дит­ся при­бе­гать к помо­щи и дру­гих, не столь общедо­ступ­ных зна­ний. (60) Я спра­ши­ваю, напри­мер, мож­но ли гово­рить про­тив вое­на­чаль­ни­ка или за вое­на­чаль­ни­ка без опыт­но­сти в воен­ном деле, а то и без сведе­ний о даль­них зем­лях и морях? Мож­но ли гово­рить перед наро­дом о при­ня­тии или откло­не­нии пред­ла­га­е­мых зако­нов, в сена­те — обо всех государ­ст­вен­ных делах, не имея за собой глу­бо­ко­го зна­ния и пони­ма­ния поли­ти­че­ской нау­ки? Мож­но ли речью вос­пла­ме­нять и успо­ка­и­вать душев­ные поры­вы и чув­ства слу­ша­те­лей (а это для ора­то­ра важ­нее все­го), не изу­чив спер­ва вни­ма­тель­ней­шим обра­зом все­го, что гово­рят фило­со­фы о люд­ских харак­те­рах и свой­ствах? (61) Мало того, может быть, вы со мною и не согла­си­тесь, но все же я не заду­ма­юсь выска­зать вам свое мне­ние. И физи­ка, и мате­ма­ти­ка, и все про­чие нау­ки и искус­ства, на кото­рые ты толь­ко что ссы­лал­ся, по сво­е­му содер­жа­нию состав­ля­ют досто­я­ние спе­ци­а­ли­стов; но если кто хочет пред­ста­вить их в худо­же­ст­вен­ном изло­же­нии, тому при­хо­дит­ся при­бег­нуть к искус­ству ора­то­ра. (62) Ведь если Филон, зна­ме­ни­тый зод­чий, кото­рый постро­ил афи­ня­нам арсе­нал, отда­вая наро­ду отчет в сво­ей рабо­те, про­из­нес, как извест­но, очень хоро­шую речь, то неспра­вед­ли­во объ­яс­нять досто­ин­ство его речи сно­ров­кой зод­че­го, а не ора­то­ра. Точ­но так же, если бы Мар­ку Анто­нию при­шлось гово­рить за Гер­мо­до­ра о построй­ке вер­фей, то, запас­шись у него сведе­ни­я­ми, он и о чужом ремес­ле гово­рил бы не менее кра­си­во и содер­жа­тель­но. Да и Аскле­пи­ад, наш быв­ший врач и друг, кото­рый в свое вре­мя пре­вос­хо­дил крас­но­ре­чи­ем про­чих меди­ков, был обя­зан кра­сотою сво­ей речи уж, конеч­но, не меди­цин­ским сво­им позна­ни­ям, а толь­ко ора­тор­ским. (63) Поэто­му толь­ко по виду, а не по суще­ству спра­вед­ли­ва обык­но­вен­ная пого­вор­ка Сокра­та, — что вся­кий в том, что зна­ет, доста­точ­но крас­но­ре­чив. Вер­нее было бы ска­зать, что никто не может гово­рить хоро­шо о том, чего не зна­ет; но даже тот, кто отлич­но зна­ет дело, но не уме­ет состав­лять и отде­лы­вать речь, все-таки не смо­жет удо­вле­тво­ри­тель­но изло­жить свои зна­ния. 15. (64) Поэто­му, если кто хочет иметь пол­ное и точ­ное опре­де­ле­ние, что такое ора­тор, то, по мое­му мне­нию, ора­то­ром, достой­ным тако­го мно­го­зна­чи­тель­но­го назва­ния, будет тот, кто любой пред­ста­вив­ший­ся ему вопрос, тре­бу­ю­щий сло­вес­ной раз­ра­бот­ки, суме­ет изло­жить тол­ко­во, строй­но, кра­си­во, памят­ли­во и в достой­ном испол­не­нии. (65) Если кому пока­жет­ся слиш­ком широ­ким мое выра­же­ние «любой вопрос», то каж­дый впра­ве сузить его и уре­зать по лич­но­му усмот­ре­нию; я же буду сто­ять на том, что если ора­тор и не будет зна­ком с пред­ме­та­ми дру­гих наук и зна­ний, а огра­ни­чит­ся лишь тем, о чем при­хо­дит­ся пре­пи­рать­ся в судеб­ной прак­ти­ке, тем не менее, в слу­чае необ­хо­ди­мо­сти ему доста­точ­но будет толь­ко спра­вить­ся у людей све­ду­щих и он смо­жет рас­суж­дать о пред­ме­тах их наук гораздо луч­ше, чем сами зна­то­ки этих наук. (66) Таким обра­зом, если Суль­пи­цию при­дет­ся гово­рить о воен­ном деле, он спро­сит у наше­го свой­ст­вен­ни­ка, Гая Мария, и, запас­шись у него сведе­ни­я­ми, про­из­не­сет такую речь, что само­му Гаю Марию пока­жет­ся, что Суль­пи­ций зна­ет дело едва ли не луч­ше, чем он сам. Слу­чит­ся ли ему гово­рить о граж­дан­ском пра­ве, он посо­ве­ту­ет­ся с тобой и при всем тво­ем зна­нии дела и опыт­но­сти ока­жет­ся выше тебя в изло­же­нии тех самых вопро­сов, с кото­ры­ми ты же его позна­ко­мил. (67) Если же пред­ста­вит­ся слу­чай гово­рить о чело­ве­че­ской при­ро­де, о поро­ках, о стра­стях, об уме­рен­но­сти, о само­об­ла­да­нии, о горе­сти, о смер­ти, то он, если сочтет нуж­ным, может посо­ве­то­вать­ся с Сек­стом Пом­пе­ем, чело­ве­ком, осно­ва­тель­но изу­чив­шим фило­со­фию (хотя все это долж­но быть зна­ко­мо и само­му ора­то­ру); и вслед­ст­вие это­го, что бы от кого бы он ни узнал, он изло­жит это гораздо луч­ше, чем тот, от кого он это узнал. (68) Но так как фило­со­фия разде­ля­ет­ся на три части — о тай­нах при­ро­ды, о тон­ко­стях суж­де­ния и о жиз­ни и нра­вах, — то мой совет ора­то­ру: две пер­вые оста­вить в сто­роне и при­не­сти в жерт­ву нашей неспо­соб­но­сти; зато третью, кото­рая все­гда при­над­ле­жа­ла ора­то­ру, непре­мен­но удер­жать за собою, ина­че ора­то­ру не в чем будет обна­ру­жить свое вели­чие. (69) Поэто­му отдел о жиз­ни и нра­вах ора­тор дол­жен изу­чить весь тща­тель­ней­шим обра­зом; а все про­чее, чего он не изу­чит, он в слу­чае надоб­но­сти тоже суме­ет кра­си­во изло­жить, если вовре­мя полу­чит необ­хо­ди­мые сведе­ния. 16. При­зна­ют же зна­то­ки, что Арат, чело­век незна­ко­мый с аст­ро­но­ми­ей, изло­жил уче­ние о небе и све­ти­лах в отлич­ных кра­си­вых сти­хах, и что Никандр Коло­фон­ский, чело­век дале­кий от зем­ли, пре­вос­ход­но писал о сель­ском хозяй­стве в силу спо­соб­но­сти, ско­рее поэ­ти­че­ской, чем агро­но­ми­че­ской; поче­му бы и ора­то­ру не гово­рить крас­но­ре­чи­во о тех пред­ме­тах, с кото­ры­ми он позна­ко­мил­ся для извест­ной цели и к извест­но­му вре­ме­ни? (70) Ведь меж­ду поэтом и ора­то­ром мно­го обще­го; прав­да, поэт несколь­ко более стес­нен в рит­ме и сво­бод­нее в употреб­ле­нии слов; зато мно­гие дру­гие спо­со­бы укра­ше­ния речи у них сход­ны и рав­но им доступ­ны; и уж во вся­ком слу­чае одна чер­та у них по край­ней мере в одном общая: ни тот, ни дру­гой не огра­ни­чи­ва­ет и не замы­ка­ет поля сво­ей дея­тель­но­сти ника­ки­ми пре­де­ла­ми, кото­рые поме­ша­ли бы им раз­гу­ли­вать где угод­но, в силу их спо­соб­но­стей и средств. (71) Кста­ти, Сце­во­ла, поче­му ты ска­зал, что если бы не нахо­дил­ся в моем цар­стве, то не спу­стил бы мне мое­го тре­бо­ва­ния, чтобы во вся­ком роде беседы, во вся­кой отрас­ли обра­зо­ва­ния ора­тор пред­став­лял бы совер­шен­ство? Пра­во, я не стал бы гово­рить таким обра­зом, если бы сам себя счи­тал таким вооб­ра­жа­е­мым иде­а­лом. (72) И все-таки, как быва­ло гова­ри­вал Гай Луци­лий, — он немно­го не в ладах с тобой, пото­му и я с ним не так бли­зок, как ему бы хоте­лось; но в нем мно­го и уче­но­сти, и изя­ще­ства, — так и я того же мне­ния, что никто не впра­ве звать­ся ора­то­ром, если он не иску­шен во всех нау­ках, достой­ных сво­бод­но­го чело­ве­ка; даже если мы и не поль­зу­ем­ся ими непо­сред­ст­вен­но для речей, то все-таки по сло­вам нашим вид­но, све­ду­щи мы в них или неве­же­ст­вен­ны. (73) Как при игре в мяч играю­щие не поль­зу­ют­ся насто­я­щи­ми гим­на­сти­че­ски­ми при­е­ма­ми, но самые дви­же­ния их пока­зы­ва­ют, учи­лись ли они гим­на­сти­ке или незна­ко­мы с ней; как при вая­нии ясно вид­но, уме­ет ли вая­тель рисо­вать или не уме­ет, хотя при этом ему ниче­го рисо­вать и не при­хо­дит­ся; так и в наших речах, пред­на­зна­ча­е­мых для судов, схо­док и сена­та, дру­гие нау­ки хотя и не нахо­дят себе пря­мо­го при­ло­же­ния, но тем не менее ясно, зани­мал­ся ли гово­ря­щий толь­ко крас­но­бай­ским сво­им ремеслом, или вышел на ора­тор­ское попри­ще, воору­жен­ный все­ми бла­го­род­ны­ми нау­ка­ми.

[Репли­ка Сце­во­лы и ответ Крас­са.] 17. (74) — Я не буду про­дол­жать с тобой борь­бы, Красс, — отве­чал с улыб­кою Сце­во­ла. — Ведь и в этом тво­ем воз­ра­же­нии ты обя­зан успе­хом какой-то улов­ке; ты мне усту­пил все, что я хотел ото­брать у ора­то­ра, и ты же сам каким-то обра­зом все это опять у меня отнял, чтобы вер­нуть в соб­ст­вен­ность ора­то­ру. (75) Когда я в быт­ность пре­то­ром посе­тил Родос и сооб­щил Апол­ло­нию, нашей нау­ки вели­ко­му настав­ни­ку, все то, чему научил­ся у Панэтия, он по обык­но­ве­нию сво­е­му стал пре­зри­тель­но высме­и­вать фило­со­фию, и обиль­ные насмеш­ки его были не столь­ко осно­ва­тель­ны, сколь­ко ост­ро­ум­ны. Ты же, напро­тив, судя по тво­ей речи, не пре­зи­ра­ешь ни одной нау­ки или искус­ства, но счи­та­ешь их все спут­ни­ка­ми и слу­жи­те­ля­ми ора­то­ра. (76) Конеч­но, если кто-нибудь один усво­ит их себе все, да еще соеди­нит с ними уме­ние кра­си­во гово­рить, то я не могу не при­знать, что чело­век этот будет необык­но­вен­ный и достой­ный вся­че­ско­го вос­хи­ще­ния. Но если бы тако­го чело­ве­ка я видел, если бы о таком чело­ве­ке я слы­шал, если бы в тако­го чело­ве­ка я хотя бы верил, то таким чело­ве­ком был бы, без сомне­ния, раз­ве что ты сам, так как ты, по мое­му и обще­му мне­нию (не во гнев будь ска­за­но при­сут­ст­ву­ю­щим), собрал в себе едва ли не все досто­ин­ства всех ора­то­ров. (77) А если уж и ты, кото­рый зна­ешь реши­тель­но все о делах судеб­ных и государ­ст­вен­ных, все-таки не вла­де­ешь все­ми зна­ни­я­ми, при­су­щи­ми тво­е­му ора­то­ру, то, пра­во, надо посмот­реть, не тре­бу­ешь ли ты от него боль­ше, чем это воз­мож­но и мыс­ли­мо.

(78) — Не забудь, — отве­чал на это Красс, — ведь я гово­рил об искус­стве ора­то­ра, а не о сво­ем соб­ст­вен­ном. Чему я, в самом деле, учил­ся и что мог знать? Мне при­шлось рань­ше дей­ст­во­вать, чем думать; выступ­ле­ния в суде, снис­ка­ние долж­но­стей, управ­ле­ние государ­ст­вом, заступ­ни­че­ство за дру­зей — все это обес­си­ли­ло меня преж­де, чем я мог даже помыс­лить о таких высо­ких пред­ме­тах. (79) И все-таки ты во мне нахо­дишь столь­ко досто­инств, хотя во мне если и были, по тво­им сло­вам, какие-то спо­соб­но­сти, зато уж никак не было ни уче­но­сти, ни досу­га, ни даже страст­но­го рве­ния к нау­ке. Ну, а что ты ска­жешь, если най­дет­ся кто-нибудь еще более даро­ви­тый, да и еще и со все­ми теми зна­ни­я­ми, каких у меня не было? Какой пре­вос­ход­ный и вели­кий это был бы ора­тор!

[Речь Анто­ния о пред­ме­те крас­но­ре­чия.] (80) На это Анто­ний отве­тил так: 18. — Все, что ты гово­ришь, Красс, вполне убеди­тель­но; и я, конеч­но, не сомне­ва­юсь, что чело­век, зна­ко­мый с при­ро­дой и сущ­но­стью всех пред­ме­тов и наук, гораздо луч­ше будет воору­жен для крас­но­ре­чия. (81) Но, во-пер­вых, это труд­но испол­нить, осо­бен­но при нашем обра­зе жиз­ни и заня­тий; а во-вто­рых, долж­но опа­сать­ся и того, как бы это нас не отвлек­ло от опы­та и навы­ка речей для суда и наро­да. Дело в том, что хотя фило­со­фы, о кото­рых ты упо­ми­нал, и уме­ют кра­си­во и с досто­ин­ст­вом рас­суж­дать то о при­ро­де, то о делах чело­ве­че­ских, одна­ко мне все­гда кажет­ся, что гово­рят они на каком-то дру­гом язы­ке. Самый слог у них какой-то чистень­кий, улыб­чи­вый, более при­год­ный для ума­щен­ной гим­на­сти­ки, чем для суто­ло­ки наших судов и собра­ний. (82) Я-то позна­ко­мил­ся с гре­че­ской сло­вес­но­стью лишь позд­но и поверх­ност­но. Одна­жды про­ездом в кили­кий­ское намест­ни­че­ство мне слу­чи­лось на мно­го дней задер­жать­ся в Афи­нах из-за небла­го­при­ят­ной для пла­ва­ния пого­ды, и там я вра­щал­ся еже­днев­но в обще­стве уче­ных, едва ли не тех самых, о кото­рых ты толь­ко что гово­рил. Откуда-то они узна­ли, что я, как и ты, часто зани­ма­юсь важ­ны­ми судеб­ны­ми дела­ми; и тогда каж­дый по мере сил начал рас­суж­дать о цели и сред­ствах насто­я­ще­го ора­то­ра.

(83) Одни из них, напри­мер тот же самый Мне­сарх, утвер­жда­ли, что те, кого мы назы­ва­ем ора­то­ра­ми, суть все­го лишь сво­е­го рода ремес­лен­ни­ки с хоро­шо под­ве­шен­ным язы­ком; истин­ным же ора­то­ром может быть толь­ко муд­рец; в самом деле, так как крас­но­ре­чие состо­ит в зна­нии нау­ки о кра­со­те выра­же­ния, то оно есть так­же в сво­ем роде доб­ро­де­тель; а кто обла­да­ет одной доб­ро­де­те­лью, тот обла­да­ет все­ми, и все они меж­ду собой оди­на­ко­вы и рав­ны; сле­до­ва­тель­но, кто крас­но­ре­чив, тот обла­да­ет все­ми доб­ро­де­те­ля­ми и пото­му — муд­рец. Но это рас­суж­де­ние было слиш­ком уж хит­ро­спле­тен­ное и бес­со­дер­жа­тель­ное, и душе моей оно оста­лось совер­шен­но чуж­до. (84) Гораздо более дель­но рас­суж­дал о том же самом пред­ме­те Хар­мад. Пря­мо он сво­их мыс­лей не выска­зы­вал (так ведь издав­на ведет­ся у Ака­де­мии — все­гда и всем отве­чать лишь воз­ра­же­ни­я­ми); тем не менее он давал совер­шен­но ясно понять, что все так назы­ва­е­мые рито­ры, пре­по­даю­щие пра­ви­ла крас­но­ре­чия, ров­но ниче­го в этом не смыс­лят, и что невоз­мож­но овла­деть искус­ст­вом сло­ва, не изу­чив пред­ва­ри­тель­но выво­дов фило­со­фии. 19. (85) Про­тив него высту­па­ли дру­гие афи­няне, люди, вла­де­ю­щие сло­вом и опыт­ные в государ­ст­вен­ных и судеб­ных делах; среди них был и Менедем, мой гость, тот, кото­рый недав­но при­ез­жал в Рим. Когда Менедем гово­рил, что есть осо­бен­ная нау­ка, кото­рая зани­ма­ет­ся иссле­до­ва­ни­ем зако­нов государ­ст­вен­но­го устрой­ства и управ­ле­ния, то Хар­мад, при сво­ей все­гдаш­ней готов­но­сти к бою, обшир­ной уче­но­сти и неве­ро­ят­ном раз­но­об­ра­зии и богат­стве сведе­ний, не мог усидеть на месте. И вот он начи­нал дока­зы­вать, что все состав­ные части этой нау­ки при­хо­дит­ся чер­пать из фило­со­фии: ведь во всех рито­ри­че­ских книж­ках нет ни сло­ва о тех поста­нов­ле­ни­ях государ­ст­вен­ных, кото­рые отно­сят­ся к бес­смерт­ным богам, к вос­пи­та­нию юно­ше­ства, к спра­вед­ли­во­сти, к тер­пе­нию, к само­об­ла­да­нию, к огра­ни­че­нию сво­их стрем­ле­ний, и о дру­гих, без кото­рых государ­ства не могут суще­ст­во­вать или по край­ней мере суще­ст­во­вать бла­го­устро­ен­но. (86) Если эти пре­по­да­ва­те­ли-рито­ры вклю­ча­ют в свою нау­ку такое мно­же­ство вопро­сов пер­во­сте­пен­ной важ­но­сти, то отче­го же, спра­ши­вал он, их кни­ги наби­ты пра­ви­ла­ми о вступ­ле­ни­ях, заклю­че­ни­ях и тому подоб­ных пустя­ках (так он их назы­вал), тогда как об устро­е­нии государств, о зако­но­да­тель­стве, о спра­вед­ли­во­сти, о пра­во­судии, о вер­но­сти, о пре­обо­ре­нии стра­стей, об обра­зо­ва­нии харак­те­ров в их кни­гах не най­дет­ся ни йоты? (87) Он изде­вал­ся и над их пре­по­да­ва­ни­ем, пока­зы­вая, что они не толь­ко не вла­де­ют той нау­кой, на кото­рую при­тя­за­ют, но что даже сво­е­го крас­но­ре­чия они не зна­ют науч­но и после­до­ва­тель­но. Это сле­до­ва­ло из тех двух свойств, в кото­рых он пола­гал глав­ное досто­ин­ство ора­то­ра. Во-пер­вых, сам он дол­жен являть­ся в гла­зах сво­их слу­ша­те­лей таким чело­ве­ком, каким жела­ет быть; это при­об­ре­та­ет­ся почтен­ным обра­зом жиз­ни, о чем эти пре­по­да­ва­те­ли-рито­ры ниче­го не гово­рят в сво­их пра­ви­лах. Во-вто­рых, слу­ша­те­ли долж­ны настра­и­вать­ся так, как хочет их настро­ить ора­тор; а это так­же воз­мож­но лишь в том слу­чае, если гово­ря­щий зна­ет, сколь­ко есть средств, чтобы вызвать тре­бу­е­мое впе­чат­ле­ние, в чем они состо­ят и какой род речи для это­го нужен; меж­ду тем, зна­ния эти сокры­ты на самом дне фило­со­фии, а рито­ры ее даже не при­гу­би­ли.

(88) Эти поло­же­ния Менедем ста­рал­ся опро­верг­нуть более при­ме­ра­ми, чем дока­за­тель­ства­ми. Имен­но, про­из­но­ся на память мно­гие отбор­ные места из речей Демо­сфе­на, он пока­зы­вал, что когда дело шло о том, чтобы про­из­ве­сти сло­вом впе­чат­ле­ние на судей или на народ, то автор вполне созна­вал, каки­ми сред­ства­ми мож­но достиг­нуть этой цели, хотя Хар­мад и уве­рял, что осо­знать их нель­зя без помо­щи фило­со­фии. 20. (89) На это Хар­мад отве­чал, что, и по его мне­нию, Демо­сфен обла­дал вели­чай­шей муд­ро­стью и вели­чай­шей силой сло­ва; но чему бы он ни был обя­зан эти­ми досто­ин­ства­ми — сво­е­му ли даро­ва­нию или тому, что он, как извест­но, был слу­ша­те­лем Пла­то­на, — вопрос не в том, како­вы были его досто­ин­ства, а в том, чему учат нынеш­ние рито­ры. (90) Ино­гда в сво­ей речи он дохо­дил до того, что дока­зы­вал, буд­то ника­кой нау­ки крас­но­ре­чия вооб­ще не суще­ст­ву­ет. В под­твер­жде­ние он ссы­лал­ся на то, что мы от при­ро­ды, без нау­ки, уме­ем уни­жен­ной лестью и тон­кой вкрад­чи­во­стью под­де­лы­вать­ся к тем, к кому име­ем прось­бу, уме­ем устра­шать угро­за­ми про­тив­ни­ков, уме­ем изла­гать, как было дело, и дока­зы­вать то, что нам нуж­но, и опро­вер­гать воз­ра­же­ния, и под конец рас­сы­пать­ся в прось­бах и раз­ли­вать­ся в жало­бах, — а ведь толь­ко в этом и заклю­ча­ет­ся искус­ство ора­то­ров; далее он ука­зы­вал на то, что навык и упраж­не­ние изощ­ря­ют сооб­ра­зи­тель­ность и помо­га­ют быст­ро под­би­рать выра­же­ния; нако­нец, при­во­дил он и мно­же­ство при­ме­ров. (91) С одной сто­ро­ны, гово­рил он, как нароч­но, со вре­мен каких-то Кора­ка и Тисия, изо­бре­та­те­лей и осно­ва­те­лей рито­ри­ки, не было ни одно­го сочи­ни­те­ля рито­ри­че­ских учеб­ни­ков, кото­рый был бы сам хоть сколь­ко-нибудь крас­но­ре­чив; с дру­гой сто­ро­ны, он назы­вал бес­чис­лен­ное мно­же­ство чрез­вы­чай­но крас­но­ре­чи­вых людей, кото­рые это­му делу не учи­лись, да и не пыта­лись учить­ся; в их чис­ле — то ли в насмеш­ку, то ли по убеж­де­нию, то ли пона­слыш­ке, — он ука­зы­вал и на меня, как чело­ве­ка, кото­рый это­му не учил­ся, а все же, по его сло­вам, на что-то спо­со­бен в крас­но­ре­чии. (В пер­вом я с ним охот­но согла­шал­ся, то есть в том, что я ниче­му не учил­ся, но послед­нее я счи­тал за шут­ку или за недо­ра­зу­ме­ние.) (92) Нау­кою он назы­вал толь­ко то, что поко­ит­ся на осно­вах досто­вер­ных, глу­бо­ко иссле­до­ван­ных, целе­на­прав­лен­ных и все­гда надеж­ных. Напро­тив, все то, с чем име­ют дело ора­то­ры, сомни­тель­но и шат­ко, так как гово­рят здесь люди, недо­ста­точ­но зна­ко­мые с пред­ме­том, а слу­ша­ют здесь люди, руко­во­ди­мые не зна­ни­ем, а мне­ни­ем — мимо­лет­ным, часто лож­ным и все­гда доста­точ­но смут­ным. (93) Коро­че гово­ря, он дока­зы­вал — и, как мне тогда каза­лось, убеди­тель­но, — что ника­ко­го искус­ства сло­ва не суще­ст­ву­ет, и что гово­рить обиль­но и лов­ко может толь­ко тот, кто зна­ком с уче­ни­я­ми слав­ней­ших фило­со­фов. При этом Хар­мад все­гда отзы­вал­ся с боль­шим ува­же­ни­ем о тво­ем даро­ва­нии, Красс, гово­ря, что во мне он нашел пре­удоб­но­го слу­ша­те­ля, а в тебе — пре­за­дор­но­го про­тив­ни­ка. 21. (94) Пото­му-то я, увле­чен­ный этим взглядом, напи­сал в той книж­ке, кото­рая неча­ян­но и даже про­тив воли вышла у меня из-под пера и попа­ла в руки пуб­ли­ки, такие сло­ва: «речи­стых людей знал я несколь­ко, а крас­но­ре­чи­во­го чело­ве­ка — до сих пор ни одно­го». Речи­стым здесь я назы­вал тако­го чело­ве­ка, кото­рый может доста­точ­но умно и ясно гово­рить перед зауряд­ны­ми людь­ми, руко­вод­ст­ву­ясь обще­при­ня­ты­ми поня­ти­я­ми, а крас­но­ре­чи­вым — толь­ко того, кто любой избран­ный им пред­мет может рас­крыть и укра­сить так, чтобы он стал рази­тель­ней и вели­ко­леп­ней, и кто усво­ил и запом­нил все те позна­ния, кото­рые могут слу­жить источ­ни­ка­ми крас­но­ре­чия. Если для нас и труд­на такая зада­ча, так как к уче­нию мы при­сту­па­ем уже обес­си­лен­ные дела­ми слу­жеб­ны­ми и судеб­ны­ми, то все же она пря­мо выте­ка­ет из при­ро­ды и сущ­но­сти пред­ме­та. (95) По край­ней мере, если меня не обма­ны­ва­ет пред­чув­ст­вие и дове­рие к даро­ва­ни­ям наших зем­ля­ков, я не теряю надеж­ды, что со вре­ме­нем явит­ся кто-нибудь, у кого и пыл­ко­го рве­ния, и досу­га, и зре­лых спо­соб­но­стей к уче­нью, и настой­чи­во­го трудо­лю­бия будет боль­ше, неже­ли есть и было у нас, и что если при этом он будет при­леж­но слу­шать, читать и писать, то из него вый­дет тот самый ора­тор, како­го мы ищем, то есть чело­век, кото­ро­го по пра­ву мож­но назвать не толь­ко речи­стым, но и крас­но­ре­чи­вым. Имен­но таков, по мое­му мне­нию, наш Красс; но если кто най­дет­ся столь же даро­ви­тый, но слу­шав­ший, читав­ший и писав­ший боль­ше, чем он, то такой чело­век смо­жет при­ба­вить еще кру­пи­цу к его досто­ин­ствам.

[Пере­ход к новой теме.] (96) При этих сло­вах в раз­го­вор вме­шал­ся Суль­пи­ций:

—Вы соскольз­ну­ли на такую тему, — ска­зал он, — какой мы с Кот­той даже не ожида­ли, но кото­рая для нас очень и очень желан­на. Когда мы шли сюда, нам каза­лось при­ят­ным уже и то, что вы буде­те гово­рить хотя бы даже о посто­рон­них пред­ме­тах, пото­му что мы все-таки наде­я­лись почерп­нуть из вашей беседы что-нибудь достой­ное заме­ча­ния. Но, чтобы вы ста­ли обсуж­дать чуть ли не самую глу­бин­ную сущ­ность этой нау­ки, это­го искус­ства, это­го уме­нья, — о такой уда­че мы не сме­ли и меч­тать. (97) Дело в том, что я с ран­них лет чув­ст­во­вал к вам обо­им искрен­нее вле­че­ние, а к Крас­су даже любовь; от него я не отхо­дил ни на шаг, но тем не менее я нико­гда не мог выма­нить у него ни сло­ва о сущ­но­сти и силе крас­но­ре­чия, хотя я и сам с ним заго­ва­ри­вал, и не раз пытал сча­стья при посред­стве Дру­за. В этом отно­ше­нии тебе, Анто­ний, я дол­жен отдать спра­вед­ли­вость: ты нико­гда не отка­зы­вал­ся отве­чать на мои рас­спро­сы и сомне­ния и часто сам объ­яс­нял мне при­е­мы, каки­ми обыч­но поль­зу­ешь­ся в сво­их речах. (98) Но теперь, так как вы оба уже под­сту­пи­ли к тем самым вопро­сам, над кото­ры­ми мы бьем­ся, и так как Красс пер­вый начал эту беседу, то ока­жи­те нам милость, рас­ска­жи­те попо­дроб­нее все, что вы дума­е­те обо всем, что каса­ет­ся крас­но­ре­чия. Если на эту прось­бу, Красс, вы отклик­не­тесь, то я веч­но буду бла­го­да­рен это­му учи­ли­щу, это­му тво­е­му туску­лан­ско­му име­нию, и гораздо выше пре­сло­ву­той Ака­де­мии и Ликея станет в моих гла­зах твой при­го­род­ный гим­на­сий.

22. (99) — Зачем, Суль­пи­ций? — ото­звал­ся Красс. — Попро­сим луч­ше Анто­ния, он ведь может отлич­но испол­нить твою прось­бу, да и испол­нял ее уже не раз, судя по тво­им сло­вам. А я и вправ­ду все­гда укло­нял­ся от вся­кой беседы в этом роде и отка­зы­вал самым настой­чи­вым тво­им жела­ни­ям и прось­бам, как ты сам толь­ко что ска­зал. Я посту­пал так не из гор­до­сти, не из неучти­во­сти и не пото­му, чтобы не хотел удо­вле­тво­рить тво­ей совер­шен­но спра­вед­ли­вой и похваль­ной любо­зна­тель­но­сти, тем более, что видел в тебе чело­ве­ка, по тво­им спо­соб­но­стям и свой­ствам более всех при­зван­но­го к крас­но­ре­чию, нет, я это делал отто­го, что такие рас­суж­де­ния мне непри­выч­ны, а такие пред­ме­ты, кото­рые изла­га­ют­ся вро­де как науч­но, — незна­ко­мы.

(100) — Раз уж мы доби­лись само­го труд­но­го, — ска­зал Кот­та, — раз уж мы вызва­ли тебя на раз­го­вор о таких пред­ме­тах, то после это­го мы будем сами вино­ва­ты, если поз­во­лим тебе ускольз­нуть, не дав отве­та на все наши вопро­сы.

(101) — На какие вопро­сы? — ска­зал Красс. — Наде­юсь, что толь­ко на такие, на кото­рые я «знаю и сумею» отве­тить, как при­ня­то писать в актах о вступ­ле­нии в чужое наслед­ство.

—Разу­ме­ет­ся, — отве­чал Кот­та, — если ока­жет­ся, что даже ты чего-нибудь не уме­ешь или не зна­ешь, то у кого из нас хва­тит дер­зо­сти само­му при­тя­зать на это зна­ние и уме­ние?

—Ну что ж, — ска­зал Красс, — если мне поз­во­ле­но отка­зать­ся от того, чего я не умею, и при­знать­ся в том, чего не знаю, — на таком усло­вии, пожа­луй, рас­спра­ши­вай­те меня.

(102) — Отлич­но! — ска­зал Суль­пи­ций. — Тогда преж­де все­го мы жела­ем знать твое мне­ние о том, что толь­ко сей­час изла­гал Анто­ний: при­зна­ешь ли ты суще­ст­во­ва­ние нау­ки крас­но­ре­чия?

—Что это зна­чит? — вос­клик­нул Красс. — Вы хоти­те, чтобы я, как какой-нибудь грек, может быть, уче­ный, может быть, раз­ви­той, но досу­жий и болт­ли­вый, раз­гла­голь­ст­во­вал перед вами на любую тему, кото­рую вы мне под­ки­не­те? Да раз­ве я когда-нибудь, по-ваше­му, забо­тил­ся или хоть думал о таких пустя­ках? Раз­ве, напро­тив, я не сме­ял­ся все­гда над бес­стыд­ст­вом тех, кото­рые, усев­шись в шко­ле перед тол­пою слу­ша­те­лей, при­гла­ша­ют заявить, не име­ет ли кто пред­ло­жить какой-нибудь вопрос? (103) Пер­вым это завел, гово­рят, леон­ти­нец Гор­гий, кото­рый тор­же­ст­вен­но заяв­лял и утвер­ждал перед наро­дом, что готов на вели­кое дело — гово­рить обо всем, о чем бы кто ни поже­лал слы­шать. А уж потом это ста­ли делать все, кому не лень, и до сих пор дела­ют, так что нет тако­го труд­но­го, неожидан­но­го или неслы­хан­но­го пред­ме­та, о кото­ром они не взя­лись бы наго­во­рить чего угод­но. (104) Если бы я толь­ко пред­по­ла­гал, что ты, Кот­та, или ты, Суль­пи­ций, хоти­те выслу­шать подоб­ную речь, то я при­вел бы сюда како­го-нибудь гре­ка, чтобы он забав­лял вас таки­ми рас­суж­де­ни­я­ми. Да оно и сей­час нетруд­но: вот у моло­до­го Мар­ка Пизо­на (это юно­ша в выс­шей сте­пе­ни даро­ви­тый, чрез­вы­чай­но ко мне при­вя­зан­ный, и уже изу­чаю­щий крас­но­ре­чие) живет пери­па­те­тик Ста­сей, чело­век для меня не чужой, и, по отзы­вам людей мно­го­опыт­ных, самый луч­ший зна­ток это­го дела.

23. (105) — При­чем тут Ста­сей? При­чем тут пери­па­те­ти­ки? — вос­клик­нул Муций. — Пра­во же, Красс, тебе следу­ет испол­нить жела­ние юно­шей, кото­рые отнюдь не нуж­да­ют­ся в пош­лом мно­го­сло­вии без­дель­ни­ка-гре­ка или в ста­рой школь­ной погуд­ке, но хотят узнать суж­де­ния чело­ве­ка, пре­вос­хо­дя­ще­го всех муд­ро­стью и крас­но­ре­чи­ем, чело­ве­ка, кото­рый не на кни­жон­ках, а на делах вели­чай­шей важ­но­сти стя­жал себе здесь, в этом сре­дото­чии вла­ды­че­ства и сла­вы, пер­вое место по уму и дару сло­ва, чело­ве­ка, по чьим сто­пам они жаж­дут идти. (106) Я все­гда счи­тал твою речь боже­ст­вен­ной, но мне все­гда каза­лось, что любез­ность твоя не усту­па­ет тво­е­му крас­но­ре­чию; ее-то и умест­но пока­зать теперь более, неже­ли когда-либо, а не укло­нять­ся от насто­я­ще­го рас­суж­де­ния, на кото­рое тебя вызы­ва­ют двое заме­ча­тель­ных по сво­им даро­ва­ни­ям юно­шей.

[Речь Крас­са. Каче­ства ора­то­ра и их фор­ми­ро­ва­ние.] (107) — Да я и то ста­ра­юсь сде­лать им угод­ное, — отве­чал Красс, — и вовсе не сочту для себя тягост­ным выска­зать им с моей обыч­ной крат­ко­стью, что я думаю по каж­до­му вопро­су. А уж твое вес­кое мне­ние, Сце­во­ла, для меня и вовсе закон. Итак, я отве­чаю.

Преж­де все­го: нау­ки крас­но­ре­чия, на мой взгляд, вовсе не суще­ст­ву­ет, а если и суще­ст­ву­ет, то очень скуд­ная; и все уче­ные пре­пи­ра­тель­ства об этом есть лишь спор о сло­вах. (108) В самом деле, если опре­де­лять нау­ку, как толь­ко что сде­лал Анто­ний, — «нау­ка поко­ит­ся на осно­вах вполне досто­вер­ных, глу­бо­ко иссле­до­ван­ных, от про­из­во­ла лич­но­го мне­ния неза­ви­си­мых и в пол­ном сво­ем соста­ве усво­ен­ных зна­ни­ем», — то, дума­ет­ся, ника­кой ора­тор­ской нау­ки не суще­ст­ву­ет. Ведь сколь­ко ни есть родов наше­го судеб­но­го крас­но­ре­чия, все они зыб­ки и все при­но­ров­ле­ны к обык­но­вен­ным, ходя­чим поня­ти­ям. (109) Но если уме­лые и опыт­ные люди взя­ли и обра­ти­лись к тем про­стым навы­кам, кото­рые сами собой выра­бота­лись и соблюда­лись в ора­тор­ской прак­ти­ке, осмыс­ли­ли их и отме­ти­ли, дали им опре­де­ле­ния, при­ве­ли в ясный порядок, рас­чле­ни­ли по частям, — и все это, как мы видим, ока­за­лось вполне воз­мож­ным, — в таком слу­чае я не пони­маю, поче­му бы нам нель­зя было назы­вать это нау­кой, если и не в смыс­ле того само­го точ­но­го опре­де­ле­ния, то по край­ней мере соглас­но с обык­но­вен­ным взглядом на вещи. Впро­чем, нау­ка ли это или толь­ко подо­бие нау­ки, пре­не­бре­гать ею, конеч­но, не следу­ет; но не следу­ет забы­вать и о том, что для дости­же­ния крас­но­ре­чия тре­бу­ет­ся и кое-что поваж­нее.

24. (110) Здесь Анто­ний поспе­шил выра­зить свое пол­ней­шее согла­сие с Крас­сом: он ведь тоже не при­да­ет нау­ке такой важ­но­сти, как те, кото­рые сво­дят к ней одной все крас­но­ре­чие, но он и не отвер­га­ет ее без­услов­но, подоб­но боль­шин­ству фило­со­фов. — Одна­ко я думаю, Красс, — при­ба­вил он, — что ты заслу­жишь вели­кую бла­го­дар­ность тво­их слу­ша­те­лей, если откро­ешь им, что же, по тво­е­му мне­нию, еще важ­нее для дости­же­ния крас­но­ре­чия, чем самая нау­ка.

(111) — Хоро­шо, — отве­чал Красс, — раз уж я начал, я ска­жу и об этом. Я толь­ко попро­шу вас, чтобы мы не выно­си­ли за порог моих дура­честв. Впро­чем, я и сам поста­ра­юсь дер­жать­ся в извест­ных гра­ни­цах, чтобы дело не име­ло тако­го вида, буд­то я, как какой-нибудь настав­ник уче­ни­ков и сочи­ни­тель учеб­ни­ков, обе­щал вам что-нибудь сам от себя; нет, поло­жим, что я, про­стой рим­ский граж­да­нин из прак­ти­ку­ю­щих на фору­ме, чело­век само­го невы­со­ко­го обра­зо­ва­ния, хоть и не совсем невеж­да, попал на ваш раз­го­вор совер­шен­но слу­чай­но. (112) Ведь даже когда я обха­жи­вал народ, домо­га­ясь долж­но­сти, то во вре­мя руко­по­жа­тий все­гда про­сил Сце­во­лу не смот­реть на меня: мне нуж­но дура­чить­ся, — гово­рил я ему (дура­чить­ся — это зна­чит льсти­во про­сить, пото­му что тут без дура­че­ства не добьешь­ся успе­ха), — а имен­но при нем менее, чем перед кем-либо дру­гим, я рас­по­ло­жен дура­чить­ся. И вот его-то и поста­ви­ла теперь судь­ба свиде­те­лем и зри­те­лем моих дура­честв. Ибо раз­ве не вели­чай­шее дура­че­ство — раз­во­дить крас­но­ре­чие о крас­но­ре­чии, меж­ду тем как уже само по себе крас­но­ре­чие есть дура­че­ство почти все­гда, кро­ме слу­ча­ев край­ней необ­хо­ди­мо­сти?

(113) — Да ты уж про­дол­жай, Красс, и не бес­по­кой­ся, — ска­зал Муций, — все упре­ки, кото­рых ты боишь­ся, я при­му на себя.

[Даро­ва­ние.] 25. — Итак, — начал Красс, — мое мне­ние тако­во: пер­вое и важ­ней­шее усло­вие для ора­то­ра есть при­род­ное даро­ва­ние. Не науч­ной под­готов­ки, а как раз при­род­но­го даро­ва­ния недо­ста­ва­ло тем самым соста­ви­те­лям учеб­ни­ков, о кото­рых здесь толь­ко что гово­рил Анто­ний. Ведь для крас­но­ре­чия необ­хо­ди­ма осо­бен­но­го рода живость ума и чув­ства, кото­рая дела­ет в речи нахож­де­ние вся­ко­го пред­ме­та быст­рым, раз­ви­тие и укра­ше­ние — обиль­ным, запо­ми­на­ние — вер­ным и проч­ным. (114) А нау­ка может в луч­шем слу­чае раз­будить или рас­ше­ве­лить эту живость ума; но вло­жить ее, даро­вать ее нау­ка бес­силь­на, так как все это дары при­ро­ды. Если же кто и наде­ет­ся это­му научить­ся, то что ска­жет он о тех каче­ствах, кото­рые заве­до­мо даны чело­ве­ку от рож­де­ния, — о таких, како­вы быст­рый язык, звуч­ный голос, силь­ные лег­кие, креп­кое тело­сло­же­ние, склад и облик все­го лица и тела? (115) Я не хочу ска­зать, что нау­ка вовсе не спо­соб­на несколь­ко обте­сать того или дру­го­го ора­то­ра: я отлич­но знаю, что при помо­щи уче­нья мож­но и хоро­шие каче­ства улуч­шить, и посред­ст­вен­ные кое-как отла­дить и выпра­вить. Но есть люди, у кото­рых или язык так непо­во­рот­лив, или голос так фаль­шив, или выра­же­ние лица и тело­дви­же­ния так несклад­ны и гру­бы, что ника­кие спо­соб­но­сти и зна­ния не помо­гут им попасть в чис­ло ора­то­ров. И напро­тив, иные быва­ют так хоро­шо сло­же­ны, так щед­ро ода­ре­ны при­ро­дой, что кажет­ся, буд­то не слу­чай­ность рож­де­ния, а рука како­го-то боже­ства нароч­но созда­ла их для крас­но­ре­чия.

(116) Мож­но ска­зать, тяж­кое бре­мя и обя­за­тель­ство нала­га­ет на себя тот, кто тор­же­ст­вен­но берет­ся один среди мно­го­люд­но­го сбо­ри­ща при общем мол­ча­нии рас­суж­дать о делах пер­вой важ­но­сти! Ведь огром­ное боль­шин­ство при­сут­ст­ву­ю­щих вни­ма­тель­нее и зор­че под­ме­ча­ет в гово­ря­щем недо­стат­ки, чем досто­ин­ства. Поэто­му малей­шая его погреш­ность затме­ва­ет все, что было в его речи хоро­ше­го. (117) Конеч­но, я гово­рю это не затем, чтобы вовсе отвра­тить моло­дых людей от заня­тия крас­но­ре­чи­ем, если при­род­ные их дан­ные слу­чай­но ока­жут­ся несо­вер­шен­ны­ми. Кто не видит, какой почет доста­ви­ло мое­му сверст­ни­ку Гаю Целию, чело­ве­ку ново­му, даже его доволь­но-таки посред­ст­вен­ное крас­но­ре­чие? Кто не пони­ма­ет, что ваш сверст­ник Квинт Варий, чело­век неук­лю­жий и без­образ­ный, стя­жал себе успех среди сограж­дан имен­но сво­им искус­ст­вом, хоть оно и дале­ко от совер­шен­ства? 26. (118) Но так как пред­мет наше­го иссле­до­ва­ния — ора­тор, каков он дол­жен быть, то в раз­го­во­ре нашем мы долж­ны вооб­ра­жать себе ора­то­ра, сво­бод­но­го от всех недо­стат­ков и увен­чан­но­го все­ми досто­ин­ства­ми. Пус­кай оби­лие тяжб, раз­но­об­ра­зие судеб­ных дел, бес­по­рядок и вар­вар­ство, гос­под­ст­ву­ю­щие в судах, дают место на фору­ме даже таким ора­то­рам, у кото­рых мно­же­ство недо­стат­ков, но мы из-за это­го еще не долж­ны упус­кать из виду пред­ме­та сво­е­го иссле­до­ва­ния.

Таким обра­зом и в обла­сти тех наук и искусств, кото­рые слу­жат не поль­зе, всем необ­хо­ди­мой, а, так ска­зать, сво­бод­но­му услаж­де­нию души, мы ока­зы­ва­ем­ся чрез­вы­чай­но стро­ги­ми и чуть ли не при­ве­ред­ли­вы­ми судья­ми. Ибо нет таких тяжб или спо­ров, кото­рые заста­ви­ли бы зри­те­лей тер­петь на теат­ре дур­ных акте­ров, как на фору­ме тер­пят слу­ша­те­ли неудо­вле­тво­ри­тель­ных ора­то­ров. (119) Поэто­му вни­ма­ние и заботы ора­то­ра долж­ны быть направ­ле­ны не к тому, чтобы удо­вле­тво­рить тех, кого удо­вле­тво­рить необ­хо­ди­мо, а чтобы заслу­жить удив­ле­ние тех, кто может судить сво­бод­но и неза­ин­те­ре­со­ван­но.

Кста­ти ска­зать, у меня есть одна мысль, кото­рую я все­гда скры­вал, счи­тая это за луч­шее; но в круж­ке близ­ких людей я могу, если хоти­те, выска­зать ее с пол­ной откро­вен­но­стью. Я утвер­ждаю: будь то даже самые луч­шие ора­то­ры, даже те, кто уме­ет гово­рить отмен­но лег­ко и кра­си­во, но если они при­сту­па­ют к речи без робо­сти и в нача­ле ее не сму­ща­ют­ся, то на меня они про­из­во­дят впе­чат­ле­ние пря­мо-таки бес­стыд­ных наг­ле­цов. (120) К сча­стью, это дело небы­ва­лое, так как чем ора­тор луч­ше, тем более стра­шит его труд­ность ора­тор­ских обя­зан­но­стей, невер­ность успе­ха речи, ожида­ние пуб­ли­ки. Ну, а кто не в силах про­из­ве­сти на свет ниче­го тако­го, что было бы достой­но пред­ме­та, достой­но зва­ния ора­то­ра, достой­но вни­ма­ния слу­ша­те­лей, — тот, если даже и вол­ну­ет­ся, про­из­но­ся речь, то все рав­но кажет­ся наг­ле­цом. Ибо чтобы не навлечь упре­ков в наг­ло­сти, мы долж­ны не сты­дить­ся недо­стой­ных поступ­ков, а попро­сту не совер­шать их. (121) А уж если кто и сты­дить­ся не уме­ет (что я вижу сплошь и рядом), — того я счи­таю достой­ным не толь­ко пори­ца­ния, но даже кары. Я и в вас это часто заме­чал, и по себе очень хоро­шо знаю, как я блед­нею и содро­га­юсь всем телом и душой при пер­вых сло­вах сво­ей речи. А в моло­до­сти я одна­жды в нача­ле обви­не­ния до такой сте­пе­ни поте­рял при­сут­ст­вие духа, что истин­ным моим бла­го­де­те­лем ока­зал­ся Квинт Мак­сим, кото­рый сей­час же закрыл заседа­ние, как толь­ко заме­тил, что я изне­мог и обес­си­лел от стра­ха.

(122) При этом все выра­зи­ли свое согла­сие, но ста­ли меж­ду собой пере­гляды­вать­ся и пере­го­ва­ри­вать­ся, ибо, в самом деле, Красс отли­чал­ся про­сто уди­ви­тель­ной стыд­ли­во­стью, кото­рая, впро­чем, не толь­ко не вреди­ла его речи, но даже спо­соб­ст­во­ва­ла ее успе­ху, свиде­тель­ст­вуя о чест­но­сти ора­то­ра.

27. Анто­ний ска­зал:

—Я тоже часто заме­чал это, Красс, и на тебе, и на дру­гих зна­ме­ни­тых ора­то­рах, хоть никто из них, по-мое­му, не срав­нит­ся с тобою. Это так, все вы вол­ну­е­тесь при нача­ле речи. Я заду­мал­ся, поче­му это так, поче­му вся­кий ора­тор, чем он спо­соб­нее, тем он более робе­ет? (123) И вот какие я нашел тому две при­чи­ны. Во-пер­вых, люди по при­ро­де и опы­ту зна­ют, что даже у луч­ших ора­то­ров ино­гда речь полу­ча­ет­ся не такой, как хочет­ся; и поэто­му они неда­ром боят­ся перед каж­дым выступ­ле­ни­ем, что имен­но сей­час про­изой­дет то, что все­гда может про­изой­ти. (124) Дру­гая при­чи­на, на кото­рую я очень часто жалу­юсь, заклю­ча­ет­ся в следу­ю­щем: если в дру­гих искус­ствах какой-нибудь быва­лый мастер с хоро­шим име­нем слу­чай­но сде­ла­ет свое дело хуже обыч­но­го, то все счи­та­ют, что он про­сто не захо­тел или по нездо­ро­вью не смог пока­зать свое уме­нье в пол­ном блес­ке: «Нын­че Рос­ций был не в настро­е­нии!» или: «Нын­че у Рос­ция живот болел!» (125) Если же у ора­то­ра под­ме­тят какую-нибудь погреш­ность, то ее при­пи­сы­ва­ют толь­ко глу­по­сти; а для глу­по­сти изви­не­ния нет, пото­му что не быва­ет чело­век глу­пым от настро­е­ния или отто­го, что живот болит. Тем более стро­го­му суду под­вер­га­ем­ся мы, ора­то­ры; и сколь­ко раз мы высту­па­ем, столь­ко раз над нами совер­ша­ет­ся этот суд. При этом если кто ошиб­ся раз на сцене, о том не гово­рят сра­зу, что он не уме­ет играть; если же ора­тор будет заме­чен в какой оплош­но­сти, то сла­ва о его тупо­сти будет если не веч­ной, то очень и очень дол­гой. 28. (126) Что же каса­ет­ся тво­их слов, что очень мно­го есть тако­го, что ора­тор дол­жен иметь от при­ро­ды и чего он не смо­жет полу­чить от учи­те­ля, то я с тобою совер­шен­но согла­сен. Я за то и хва­лю зна­ме­ни­то­го уче­но­го Апол­ло­ния Ала­банд­ско­го, что хоть он и учил за день­ги, но нико­гда не брал таких уче­ни­ков, из кото­рых, по его мне­нию, не мог­ли выра­ботать­ся ора­то­ры; чтобы они не тра­ти­ли у него зря свое вре­мя, он отпус­кал их на все четы­ре сто­ро­ны и толь­ко ста­рал­ся сво­и­ми сове­та­ми ука­зать и под­ска­зать каж­до­му наи­бо­лее под­хо­дя­щий для него род заня­тий. (127) Дело в том, что для усво­е­ния вся­ко­го ино­го ремес­ла доста­точ­но быть таким, как все люди, то есть уметь уло­вить умом и сохра­нить в памя­ти то, что тебе гово­рят, или то, что тебе вдалб­ли­ва­ют, если ты глуп. Не тре­бу­ет­ся при этом ни гиб­кость язы­ка, ни лег­кость речи, ни тем более то, чего мы не можем устро­ить себе нароч­но: кра­си­вое лицо, выра­же­ние, голос. (128) А ора­тор дол­жен обла­дать ост­ро­уми­ем диа­лек­ти­ка, мыс­ля­ми фило­со­фа, сло­ва­ми чуть ли не поэта, памя­тью зако­но­веда, голо­сом тра­ги­ка, игрою такой, как у луч­ших лицеде­ев. Вот поче­му в роде чело­ве­че­ском ничто не попа­да­ет­ся так ред­ко, как совер­шен­ный ора­тор. Чело­век, заня­тый отдель­ным пред­ме­том, может быть в сво­ем пред­ме­те далек от совер­шен­ства и все-таки иметь успех; а ора­тор может рас­счи­ты­вать на успех лишь в том слу­чае, если вла­де­ет все­ми пред­ме­та­ми и все­ми в совер­шен­стве.

(129) — А меж­ду тем посмот­ри, — ска­зал Красс, — насколь­ко более раз­бор­чи­вы быва­ют люди в искус­стве пустом и празд­ном, чем в нашем деле, кото­рое они же при­зна­ют важ­ней­шим из важ­ных. Мне вот часто при­хо­дит­ся слы­шать от Рос­ция, что он до сих пор не мог най­ти уче­ни­ка, кото­рым он был бы дово­лен, и не пото­му, чтобы они были так уж пло­хи, но пото­му, что он сам не может в них тер­петь ни малей­ше­го недо­стат­ка. И впрямь, ничто так не бро­са­ет­ся в гла­за и не оста­ет­ся так упря­мо в памя­ти, как имен­но то, что было нам непри­ят­но. (130) Так вот, давай­те попро­бу­ем мерить досто­ин­ства ора­то­ра с тою же стро­го­стью, что и этот актер! Посмот­ри­те, как в малей­шей мело­чи обна­ру­жи­ва­ет он вели­чай­шее мастер­ство, необык­но­вен­ное изя­ще­ство, чув­ство при­ли­чия, уме­нье всех вол­но­вать и всех услаж­дать! Этим он и достиг того, что дав­но уже вся­ко­го, кто отли­ча­ет­ся в каком-нибудь искус­стве, назы­ва­ют Рос­ци­ем в сво­ем деле. Доби­ва­ясь от ора­то­ра имен­но тако­го закон­чен­но­го совер­шен­ства, от кото­ро­го я и сам очень далек, я посту­паю, конеч­но, бес­стыд­но, так как это зна­чит, что для себя я тре­бую снис­хож­де­ния, а сам его дру­гим не ока­зы­ваю. Но ведь кто к крас­но­ре­чию неспо­со­бен, кто в нем слаб, кому оно вовсе не к лицу, того, я думаю, луч­ше уж, по сове­ту Апол­ло­ния, отстра­нить от это­го заня­тия и напра­вить на такое, к кото­ро­му он боль­ше при­го­ден.

29. (131) — Не хочешь ли ты этим ска­зать, — спро­сил Суль­пи­ций, — что мне или Кот­те луч­ше занять­ся граж­дан­ским пра­вом или воен­ным делом? Ведь никто на све­те не спо­со­бен достиг­нуть этих вер­шин все­сто­рон­не­го совер­шен­ства!

—Напро­тив, — отве­чал Красс, — я все это вам выска­зы­ваю как раз пото­му, что вижу в вас ред­кие и пре­вос­ход­ные задат­ки для ора­тор­ско­го дела; и в сво­ей речи я ста­рал­ся не столь­ко отпуг­нуть неспо­соб­ных, сколь­ко поощ­рить спо­соб­ных, а имен­но — вас. В вас обо­их я заме­чаю вели­кое даро­ва­ние и усер­дие, а у тебя, Суль­пи­ций, вдо­ба­вок к это­му — несрав­нен­ные внеш­ние дан­ные, о кото­рых я и так, может быть, гово­рю боль­ше, чем при­ня­то у гре­ков. (132) Пра­во, мне не дово­ди­лось, кажет­ся, слы­шать нико­го, кто сво­и­ми тело­дви­же­ни­я­ми, обли­ком и видом более соот­вет­ст­во­вал бы сво­е­му при­зва­нию и обла­дал бы более звуч­ным и при­ят­ным голо­сом. Одна­ко и те, кого при­ро­да наде­ли­ла эти­ми пре­иму­ще­ства­ми в мень­шей мере, все-таки могут научить­ся вла­деть сво­и­ми сила­ми уме­ло, уме­рен­но и глав­ное — умест­но. Имен­но об умест­но­сти следу­ет забо­тить­ся боль­ше все­го, и как раз тут-то давать пра­ви­ла ока­зы­ва­ет­ся делом совсем не лег­ким: нелег­ким не толь­ко для меня, так как я-то гово­рю об этих пред­ме­тах, как любой пер­вый встреч­ный граж­да­нин, но и для само­го Рос­ция, от кото­ро­го я часто слы­шу, что глав­ное в искус­стве — это умест­ность, но что ее-то как раз и нель­зя передать в пре­по­да­ва­нии. (133) Но, пожа­луй­ста, пого­во­рим луч­ше о чем-нибудь дру­гом, чтобы мож­но было гово­рить по-наше­му, а не по-ритор­ски.

[Нау­ка.] — Ни за что! — воз­ра­зил Кот­та. — Раз уж ты остав­ля­ешь нас при крас­но­ре­чии и не гонишь к дру­гим заня­ти­ям, то теперь-то нам тем более необ­хо­ди­мо твое объ­яс­не­ние — в чем же сила тво­е­го крас­но­ре­чия? Вели­кая она или неве­ли­кая — неваж­но: мы не жад­ные, с нас доволь­но и такой посред­ст­вен­но­сти, как у тебя, и если мы про­сим тво­е­го содей­ст­вия, то не идем в сво­их жела­ни­ях выше той скром­ной сте­пе­ни искус­ства, до кото­рой дошел в крас­но­ре­чии ты. Ты гово­ришь, что при­род­ны­ми дан­ны­ми мы не слиш­ком оби­же­ны; так что же, по-тво­е­му, еще для нас необ­хо­ди­мо?

30. (134) Красс улыб­нул­ся.

—А как по-тво­е­му? — спро­сил он. — Конеч­но же, рве­ние и вос­тор­жен­ная любовь к делу! Без это­го в жиз­ни нель­зя дой­ти вооб­ще ни до чего вели­ко­го, а тем более, до того, к чему ты стре­мишь­ся. Но уж вас-то, оче­вид­но, нет нуж­ды поощ­рять в этом отно­ше­нии; напро­тив, вы так ко мне при­ста­е­те, что страсть ваша мне даже кажет­ся чрез­мер­ною. (135) Одна­ко, разу­ме­ет­ся, ника­кое рве­ние не помо­жет достичь цели, если при этом неиз­вест­ны пути и сред­ства к ее дости­же­нию. Ну что ж! Тогда я вос­поль­зу­юсь тем, что вы облег­ча­е­те мне зада­чу, тре­буя сведе­ний не об ора­тор­ском искус­стве вооб­ще, а лич­но о моем скром­ном уме­нье, и пред­став­лю вам план заня­тий — не очень хит­рый, не слиш­ком труд­ный, не бле­стя­щий и не глу­бо­ко­мыс­лен­ный: мой обыч­ный план, кото­ро­го я неко­гда дер­жал­ся, когда мог еще в те юные годы зани­мать­ся этим пред­ме­том.

(136) — О, желан­ный день! — вос­клик­нул Суль­пи­ций. — Поду­май, Кот­та: ни прось­ба­ми, ни под­сте­ре­га­ньем, ни под­смат­ри­ва­ньем ни разу не успел я добить­ся воз­мож­но­сти, не гово­рю, видеть, но хоть уга­дать из отве­тов Дифи­ла, Крас­со­ва пис­ца и чте­ца, что дела­ет Красс для того, чтобы обду­мать и соста­вить речь; и вот уже мож­но наде­ять­ся, что мы это­го достиг­ли и узна­ем от него само­го все, что мы дав­но так жела­ем узнать.

31. (137) — А меж­ду тем, я думаю, Суль­пи­ций, — ска­зал Красс, — что вос­тор­гать­ся тебе в моих сло­вах будет реши­тель­но нечем! Ско­рее уж, напро­тив, такой раз­го­вор тебя толь­ко разо­ча­ру­ет. Ведь в том, что я вам сооб­щу, не будет заклю­чать­ся ника­кой пре­муд­ро­сти, ниче­го достой­но­го ваших ожида­ний, ниче­го, что было бы неслы­хан­но для вас или для кого-нибудь ново.

Начи­нал я, конеч­но, с того, что, как подо­ба­ет чело­ве­ку сво­бод­но­му по про­ис­хож­де­нию и вос­пи­та­нию, про­хо­дил обще­из­вест­ные и изби­тые пра­ви­ла. (138) Во-пер­вых, о том, что цель ора­то­ра — гово­рить убеди­тель­но; во-вто­рых, о том, что для вся­ко­го рода речи пред­ме­том слу­жит или вопрос неопре­де­лен­ный, без обо­зна­че­ния лиц и вре­ме­ни, или же еди­нич­ный слу­чай с извест­ны­ми лица­ми и в извест­ное вре­мя. (139) В обо­их слу­ча­ях пред­мет спор­ный непре­мен­но заклю­ча­ет­ся в одном из вопро­сов: совер­ши­лось ли дан­ное собы­тие? Если совер­ши­лось, то како­во оно? И нако­нец: под какое оно под­хо­дит опре­де­ле­ние? К это­му некото­рые при­бав­ля­ют: закон­но ли оно? (140) Спор­ные пунк­ты воз­ни­ка­ют так­же из тол­ко­ва­ния пись­мен­но­го доку­мен­та; здесь воз­мож­ны или дву­смыс­лен­ность, или про­ти­во­ре­чие, или же несо­гла­сие меж­ду бук­вой и смыс­лом; для каж­до­го из этих слу­ча­ев опре­де­лен осо­бен­ный спо­соб дока­за­тельств. (141) Что же каса­ет­ся обсуж­де­ния слу­ча­ев еди­нич­ных, с общи­ми вопро­са­ми не свя­зан­ных, то они быва­ют частью судеб­ные, частью сове­ща­тель­ные; а есть еще тре­тий род — вос­хва­ле­ние или пори­ца­ние отдель­ных лиц. Для каж­до­го рода есть осо­бые источ­ни­ки дока­за­тельств: для судеб­ных речей — такие, где речь идет о спра­вед­ли­во­сти; для сове­ща­тель­ных — дру­гие, в кото­рых глав­ное — поль­за тех, кому мы пода­ем совет; для хва­леб­ных — так­же осо­бен­ные, в кото­рых все сво­дит­ся к оцен­ке дан­но­го лица. (142) Все силы и спо­соб­но­сти ора­то­ра слу­жат выпол­не­нию следу­ю­щих пяти задач: во-пер­вых, он дол­жен при­ис­кать содер­жа­ние для сво­ей речи; во-вто­рых, рас­по­ло­жить най­ден­ное по поряд­ку, взве­сив и оце­нив каж­дый довод; в-третьих, облечь и укра­сить все это сло­ва­ми; в-чет­вер­тых, укре­пить речь в памя­ти; в-пятых, про­из­не­сти ее с досто­ин­ст­вом и при­ят­но­стью. (143) Далее, я узнал и понял, что преж­де чем при­сту­пить к делу, надо в нача­ле речи рас­по­ло­жить слу­ша­те­лей в свою поль­зу, далее разъ­яс­нить дело, после это­го уста­но­вить пред­мет спо­ра, затем дока­зать то, на чем мы наста­и­ва­ем, потом опро­верг­нуть воз­ра­же­ния; а в кон­це речи все то, что гово­рит за нас, раз­вер­нуть и воз­ве­ли­чить, а то, что за про­тив­ни­ков, поко­ле­бать и лишить зна­че­ния. 32. (144) Далее, учил­ся я так­же пра­ви­лам укра­ше­ния сло­га: они гла­сят, что выра­жать­ся мы долж­ны, во-пер­вых, чисто и на пра­виль­ной латы­ни, во-вто­рых, ясно и отчет­ли­во, в-третьих, кра­си­во, в-чет­вер­тых, умест­но, то есть соот­вет­ст­вен­но досто­ин­ству содер­жа­ния; при этом я позна­ко­мил­ся с пра­ви­ла­ми на каж­дую из этих частей уче­ния. (145) Даже в таких вещах, кото­рые более все­го зави­сят от при­род­ных дан­ных, я увидел спо­со­бы исполь­зо­вать нау­ку: ведь и для про­из­но­ше­ния речи и для запо­ми­на­ния суще­ст­ву­ют пра­ви­ла хоть и крат­кие, но полез­ные для упраж­не­ний; я позна­ко­мил­ся и с ними.

Вот чем при­бли­зи­тель­но и исчер­пы­ва­ет­ся содер­жа­ние всей нау­ки, изла­га­е­мой в этих учеб­ни­ках. Если бы я ска­зал, что она вовсе бес­по­лез­на, это было бы ложью. В ней есть для ора­то­ра некото­рые ука­за­ния, что он дол­жен иметь в виду и на что обра­щать вни­ма­ние, чтобы не слиш­ком уда­лять­ся от сво­ей зада­чи. (146) Но я все эти пра­ви­ла пони­маю так: не пра­ви­лам зна­ме­ни­тые ора­то­ры обя­за­ны сво­им крас­но­ре­чи­ем, а сами пра­ви­ла яви­лись как свод наблюде­ний над при­е­ма­ми, кото­ры­ми крас­но­ре­чи­вые люди ранее поль­зо­ва­лись бес­со­зна­тель­но. Не крас­но­ре­чие, ста­ло быть, воз­ник­ло из нау­ки, а нау­ка — из крас­но­ре­чия. Впро­чем, я уже ска­зал, что нау­ки я вовсе не отвер­гаю: если для крас­но­ре­чия она и не обя­за­тель­на, то для обще­го обра­зо­ва­ния она небес­по­лез­на.

[Упраж­не­ния.] (147) А еще необ­хо­ди­мы для дела некото­рые упраж­не­ния не столь­ко даже вам, ибо вы-то дав­но уже иде­те по ора­тор­ской доро­ге, сколь­ко тем, кото­рые толь­ко еще всту­па­ют на попри­ще и кото­рых упраж­не­ния могут забла­говре­мен­но при­учить и под­гото­вить к судеб­ным делам, как потеш­ный бой — к насто­я­щей бит­ве.

(148) — С эти­ми-то упраж­не­ни­я­ми, — ска­зал Суль­пи­ций, — мы и жела­ем позна­ко­мить­ся. Конеч­но, нам тоже хоте­лось бы услы­шать поболь­ше и о нау­ке, кото­рую ты нам обри­со­вал так бег­ло, хоть мы с нею и сами зна­ко­мы. Но об этом после: а теперь мы жела­ем узнать твое мне­ние имен­но об упраж­не­ни­ях.

33. (149) — Я вполне одоб­ряю и ваши обыч­ные упраж­не­ния, — отве­чал Красс, — те, когда вы зада­е­те себе тему в виде судеб­но­го дела, во всем похо­же­го на насто­я­щее, и затем ста­ра­е­тесь гово­рить на эту тему, как мож­но бли­же дер­жась дей­ст­ви­тель­но­сти. Одна­ко мно­гие упраж­ня­ют при этом толь­ко голос и силу сво­их лег­ких, да и то без тол­ку; они учат­ся бол­тать язы­ком и с удо­воль­ст­ви­ем пре­да­ют­ся такой бол­товне. Их сби­ва­ет с тол­ку слы­шан­ное ими изре­че­ние, что речь раз­ви­ва­ет­ся речью. (150) Но спра­вед­ли­во гово­рит­ся и то, что пор­че­ная речь раз­ви­ва­ет­ся пор­че­ной речью и даже очень лег­ко. Поэто­му, если огра­ни­чи­вать­ся толь­ко таки­ми упраж­не­ни­я­ми, то нуж­но при­знать: хоть и полез­но гово­рить часто без при­готов­ле­ния, одна­ко же гораздо полез­нее дать себе вре­мя на раз­мыш­ле­ние и зато уж гово­рить тща­тель­ней и ста­ра­тель­ней. А еще того важ­ней дру­гое упраж­не­ние, хоть у нас оно, по прав­де ска­зать, и не в ходу, пото­му что тре­бу­ет тако­го боль­шо­го труда, кото­рый боль­шин­ству из нас не по серд­цу. Это — как мож­но боль­ше писать. Перо — луч­ший и пре­вос­ход­ней­ший тво­рец и настав­ник крас­но­ре­чия; и это гово­рит­ся неда­ром. Ибо как вне­зап­ная речь науда­чу не выдер­жи­ва­ет срав­не­ния с под­готов­лен­ной и обду­ман­ной, так и эта послед­няя заве­до­мо будет усту­пать при­леж­ной и тща­тель­ной пись­мен­ной рабо­те. (151) Дело в том, что когда мы пишем, то все источ­ни­ки дово­дов, заклю­чен­ные в нашем пред­ме­те и откры­ва­е­мые или с помо­щью зна­ний, или с помо­щью ума и талан­та, ясно высту­па­ют перед нами и сами бро­са­ют­ся нам в гла­за, так как в это вре­мя вни­ма­ние наше напря­же­но и все умст­вен­ные силы направ­ле­ны на созер­ца­ние пред­ме­та. Кро­ме того, при этом все мыс­ли и выра­же­ния, кото­рые луч­ше все­го идут к дан­но­му слу­чаю, поне­во­ле сами ложат­ся под перо и следу­ют за его дви­же­ни­я­ми; да и самое рас­по­ло­же­ние и соче­та­ние слов при пись­мен­ном изло­же­нии все луч­ше и луч­ше укла­ды­ва­ет­ся в меру и ритм, не сти­хотвор­ный, но ора­тор­ский: а ведь имен­но этим снис­ки­ва­ют хоро­шие ора­то­ры дань вос­тор­гов и руко­плес­ка­ний. (152) Все это недо­ступ­но чело­ве­ку, кото­рый не посвя­щал себя подол­гу и помно­гу пись­мен­ным заня­ти­ям, хотя бы он и упраж­нял­ся с вели­чай­шим усер­ди­ем в речах без под­готов­ки. Сверх того, кто всту­па­ет на ора­тор­ское попри­ще с при­выч­кой к пись­мен­ным работам, тот при­но­сит с собой спо­соб­ность даже без под­готов­ки гово­рить, как по писа­но­му; а если ему слу­чит­ся и впрямь захва­тить с собой какие-нибудь пись­мен­ные замет­ки, то он и отсту­пить от них смо­жет, не меняя харак­те­ра речи. (153) Как дви­жу­щий­ся корабль даже по пре­кра­ще­нии греб­ли про­дол­жа­ет плыть преж­ним ходом, хотя напо­ра весел уже нет, так и речь в сво­ем тече­нии, полу­чив тол­чок от пись­мен­ных заме­ток, про­дол­жа­ет идти тем же ходом, даже когда замет­ки уже иссяк­ли.

34. (154) Что же каса­ет­ся меня, то я в моих юно­ше­ских еже­днев­ных заня­ти­ях обыч­но зада­вал себе по при­ме­ру мое­го извест­но­го недру­га Гая Кар­бо­на вот какое упраж­не­ние. Поста­вив за обра­зец какие-нибудь сти­хи, как мож­но более воз­вы­шен­ные, или про­чи­тав из какой-нибудь речи столь­ко, сколь­ко я мог удер­жать в памя­ти, я уст­но изла­гал содер­жа­ние про­чи­тан­но­го в дру­гих и при­том в самых луч­ших выра­же­ни­ях, какие мог при­ду­мать. Но впо­след­ст­вии я заме­тил в этом спо­со­бе тот недо­ста­ток, что выра­же­ния самые мет­кие и вме­сте с тем самые кра­си­вые и удач­ные были уже пред­вос­хи­ще­ны или Энни­ем, если я упраж­нял­ся на его сти­хах, или Грак­хом, если имен­но его речь я брал за обра­зец; таким обра­зом, если я брал те же сло­ва, то от это­го не было поль­зы, а если дру­гие, то был даже вред, так как тем самым я при­вы­кал доволь­ст­во­вать­ся сло­ва­ми менее умест­ны­ми. (155) Позд­нее я нашел дру­гой спо­соб и поль­зо­вал­ся им, став постар­ше: я стал пере­ла­гать с гре­че­ско­го речи самых луч­ших ора­то­ров. Из чте­ния их я выно­сил ту поль­зу, что, переда­вая по-латы­ни про­чи­тан­ное по-гре­че­ски, я дол­жен был не толь­ко брать самые луч­шие из обще­употре­би­тель­ных слов, но так­же по образ­цу под­лин­ни­ка чека­нить кое-какие новые для нас сло­ва, лишь бы они были к месту.

(156) Что же каса­ет­ся упраж­не­ний для раз­ви­тия голо­са, дыха­ния, тело­дви­же­ний и нако­нец язы­ка, то для них нуж­ны не столь­ко пра­ви­ла нау­ки, сколь­ко труд. Здесь необ­хо­ди­мо с боль­шой стро­го­стью отби­рать себе образ­цы для под­ра­жа­ния; при­чем при­смат­ри­вать­ся мы долж­ны не толь­ко к ора­то­рам, но и к акте­рам, чтобы наша неуме­лость не выли­лась в какую-нибудь без­образ­ную и вред­ную при­выч­ку. (157) Точ­но так же следу­ет упраж­нять и память, заучи­вая сло­во в сло­во как мож­но боль­ше про­из­веде­ний как рим­ских, так и чужих; и я не вижу ниче­го дур­но­го, если кто при этих упраж­не­ни­ях при­бегнет по при­выч­ке к помо­щи того уче­ния о про­стран­ст­вен­ных обра­зах, кото­рое изла­га­ет­ся в учеб­ни­ках. Затем сло­во долж­но вый­ти из укром­ной обста­нов­ки домаш­них упраж­не­ний и явить­ся в самой гуще борь­бы, среди пыли, среди кри­ка, в лаге­ре и на поле судеб­ных битв: ибо, чтобы отведать вся­ких слу­чай­но­стей и испы­тать силы сво­е­го даро­ва­ния, вся наша ком­нат­ная под­готов­ка долж­на быть выне­се­на на откры­тое попри­ще дей­ст­ви­тель­ной жиз­ни. (158) Следу­ет так­же читать поэтов, зна­ко­мить­ся с исто­ри­ей, а учеб­ни­ки и про­чие сочи­не­ния по всем бла­го­род­ным нау­кам нуж­но не толь­ко читать, но и пере­чи­ты­вать и в видах упраж­не­ния хва­лить, тол­ко­вать, исправ­лять, пори­цать, опро­вер­гать; при этом обсуж­дать вся­кий вопрос с про­ти­во­по­лож­ных точек зре­ния и из каж­до­го обсто­я­тель­ства извле­кать дово­ды наи­бо­лее прав­до­по­доб­ные. (159) Следу­ет изу­чать граж­дан­ское пра­во, осва­и­вать­ся с зако­на­ми, все­сто­ронне зна­ко­мить­ся с древни­ми обы­ча­я­ми, с сенат­ски­ми поряд­ка­ми, с государ­ст­вен­ным устрой­ст­вом, с пра­ва­ми союз­ни­ков, дого­во­ра­ми, согла­ше­ни­я­ми и вооб­ще со все­ми забота­ми дер­жа­вы. Нако­нец, необ­хо­ди­мо поль­зо­вать­ся все­ми сред­ства­ми тон­ко­го обра­зо­ва­ния для раз­ви­тия в себе ост­ро­умия и юмо­ра, кото­рым, как солью, долж­на быть при­прав­ле­на вся­кая речь. Вот я и выва­лил перед вами все, что думаю; и, пожа­луй, вце­пись вы в любо­го граж­да­ни­на среди любой ком­па­нии, вы услы­ша­ли бы от него на ваши рас­спро­сы точ­но то же самое.

[Репли­ки Кот­ты и Сце­во­лы.] 35. (160) За сло­ва­ми Крас­са после­до­ва­ло мол­ча­ние. Хотя при­сут­ст­ву­ю­щие созна­ва­ли, что на пред­ло­жен­ную тему выска­за­но доволь­но, тем не менее им каза­лось, что он отде­лал­ся от сво­ей зада­чи гораздо ско­рее, чем бы им хоте­лось.

Нако­нец, заго­во­рил Сце­во­ла:

—Ну, что же, Кот­та? Что вы мол­чи­те? — спро­сил он. — Раз­ве поми­мо это­го вы ниче­го не може­те при­ду­мать, о чем бы спро­сить у Крас­са?

(161) — Напро­тив, — отве­чал Кот­та, — пра­во же, я толь­ко об этом и думаю. В самом деле, сло­ва тек­ли так быст­ро, и речь про­ле­те­ла так неза­мет­но, что силу ее и стре­ми­тель­ность я ощу­тил, а подроб­но­сти дви­же­ния едва мог уло­вить; точ­но я при­шел в бога­тый и пол­ный дом, где ков­ры не раз­вер­ну­ты, сереб­ро не выстав­ле­но, кар­ти­ны и изва­я­ния не поме­ще­ны на виду, но все это мно­же­ство вели­ко­леп­ных вещей сва­ле­но в кучу и спря­та­но; так и сей­час в речи Крас­са я успел раз­глядеть сквозь чех­лы и покрыш­ки все богат­ство и кра­соту его даро­ва­ния, но хоть я от всей души желал рас­смот­реть их получ­ше, мне едва было дано толь­ко взгля­нуть на них. Таким обра­зом, я не могу ска­зать, что его богат­ства мне неиз­вест­ны, но и не могу ска­зать, что я видел их и знаю их.

(162) — Что ж ты не посту­пишь так, — ска­зал Сце­во­ла, — как бы ты посту­пил, если бы ты и вправ­ду при­шел в какой-нибудь город­ской или заго­род­ный дом, пол­ный кра­си­вых вещей? Ведь если бы они, как ты гово­ришь, были скры­ты от глаз, а тебе очень бы хоте­лось их видеть, то ты не заду­мал­ся бы попро­сить хозя­и­на, осо­бен­но если он тебе не чужой, выне­сти их и пока­зать тебе. Вот так и тут ты можешь попро­сить Крас­са, чтобы он вынес на свет и рас­ста­вил по местам весь запас сво­их дра­го­цен­но­стей, кото­рые мы до сих пор виде­ли толь­ко сва­лен­ные в кучу, да и то мимо­хо­дом, как сквозь окон­ную решет­ку.

(163) — Нет, уж луч­ше я попро­шу об этом тебя, Сце­во­ла, — отве­чал Кот­та. — Нам с Суль­пи­ци­ем стыд не поз­во­ля­ет при­ста­вать к чело­ве­ку, столь заня­то­му и столь пре­зи­раю­ще­му подоб­ные рас­суж­де­ния, чтобы выспра­ши­вать у него такие вещи, кото­рые ему, быть может, кажут­ся азбуч­ны­ми. Но ты, Сце­во­ла, ока­жи нам такую милость: устрой так, чтобы Красс рас­ска­зал для нас попро­стран­нее и попо­дроб­нее все, что было в его речи таким сжа­тым и ском­кан­ным.

(164) — При­зна­юсь вам, — отве­чал Муций, — что забо­тил­ся я боль­ше о вас, чем о себе, пото­му что для меня такие рас­суж­де­ния Крас­са дале­ко не столь при­вле­ка­тель­ны и сла­дост­ны, сколь насто­я­щие его речи на суде. Но теперь, Красс, я про­шу уж и за себя, чтобы ты не поста­вил себе в труд довер­шить то зда­ние, кото­рое начал, тем более, что у нас теперь столь­ко досу­га, сколь­ко уж дав­но не быва­ло. К тому же, с виду твоя построй­ка полу­ча­ет­ся и боль­ше и луч­ше, чем я ожидал, и мне это нра­вит­ся.

36. (165) — Пра­во, — ска­зал Красс, — не могу нади­вить­ся тому, что и тебе, Сце­во­ла, инте­рес­ны такие вещи! Ведь и я их знаю куда хуже, чем насто­я­щие пре­по­да­ва­те­ли, да если бы и луч­ше знал, все рав­но они не тако­вы, чтобы ты скло­нял к ним свою муд­рость и свой слух.

—Буд­то бы? — воз­ра­зил Сце­во­ла. — Если ты дума­ешь, что в моем воз­расте уже не сто­ит слу­шать о вещах, столь изби­тых и пош­лых, то дает ли это нам пра­во пре­не­бре­гать дру­ги­ми веща­ми, кото­рые ты сам счи­та­ешь необ­хо­ди­мы­ми для ора­то­ра, — како­вы, напри­мер, уче­ние о при­ро­де чело­ве­ка, о харак­те­рах, о сред­ствах воз­буж­де­ния и успо­ко­е­ния умов, исто­рия, древ­ние обы­чаи, искус­ство управ­ле­ния государ­ст­вом и, нако­нец, само наше граж­дан­ское пра­во? Я знал, что все эти зна­ния и сведе­ния вхо­дят в круг тво­ей уче­но­сти, но мне нико­гда не при­хо­ди­лось видеть таких бога­тых средств на воору­же­нии у ора­то­ра.

[Пра­во: его важ­ность.] (166) — А как же ина­че? — вос­клик­нул Красс. — Обра­щусь хотя бы пря­мо к тво­е­му граж­дан­ско­му пра­ву, остав­ляя в сто­роне дру­гие пред­ме­ты без чис­ла и сче­та. Да раз­ве ты можешь при­зна­вать за ора­то­ров таких бол­ту­нов, как те, кото­рых Сце­во­ла со сме­хом и с доса­дой дол­жен был тер­пе­ли­во выслу­ши­вать в тече­ние мно­гих часов, вме­сто того, чтобы пой­ти поиг­рать в мяч? Я гово­рю о том, как Гип­сей гро­мо­глас­но и мно­го­слов­но доби­вал­ся у пре­то­ра Мар­ка Крас­са ниче­го ино­го, как поз­во­ле­ния погу­бить дело сво­е­го кли­ен­та, а Гней Окта­вий, быв­ший кон­сул, в не менее дол­гой речи ста­рал­ся не допу­стить, чтобы про­тив­ник про­иг­рал дело и соб­ст­вен­ной глу­по­стью изба­вил его под­за­щит­но­го от позор­но­го и хло­пот­ли­во­го суда по делу об опе­ке.

(167) — Пом­ню, — отве­чал Сце­во­ла, — Муций мне об этом рас­ска­зы­вал. Конеч­но, таких моло­д­цов не то что назы­вать ора­то­ра­ми, а и на форум пус­кать нель­зя!

—А меж­ду тем, — ска­зал Красс, — адво­ка­там этим не хва­та­ло не крас­но­ре­чия, не оби­лия средств, не ора­тор­ской обра­зо­ван­но­сти, а попро­сту зна­ком­ства с граж­дан­ским пра­вом, так как один в сво­ем иске потре­бо­вал боль­ше­го, чем поз­во­ля­ют XII таб­лиц, и если бы добил­ся сво­е­го, то про­иг­рал бы дело; а дру­гой счи­тал непра­виль­ным, что с него ищут боль­ше поло­жен­но­го, и не пони­мал, что если про­тив­ник вчи­нит иск таким обра­зом, то сам же про­иг­ра­ет про­цесс. 37. (168) Да зачем дале­ко ходить? Раз­ве не то же было на этих днях, когда я сидел на три­бу­на­ле город­ско­го пре­то­ра Кв. Пом­пея, с кото­рым мы при­я­те­ли? Один из наших крас­но­ба­ев тре­бо­вал в инте­ре­сах долж­ни­ка, про­тив кото­ро­го был пред­ъ­яв­лен иск, чтобы в акте была сде­ла­на издав­на при­ня­тая ого­вор­ка «какой сум­ме вышел срок», и не пони­мал, что ого­вор­ка эта пре­следу­ет инте­ре­сы не долж­ни­ка, а заи­мо­дав­ца; имен­но, если бы долж­ник, укло­ня­ясь, дока­зал судье, что иск был пред­ъ­яв­лен ему рань­ше сро­ка, то заи­мо­да­вец мог бы потом пред­ъ­явить иск вто­рич­но, и ему нель­зя уже было отка­зать, сослав­шись, что это дело уже раз­би­ра­лось. (169) Итак, что мож­но счесть или назвать позор­нее того, что чело­век, при­няв­ший на себя роль защит­ни­ка дру­зей в раз­но­гла­си­ях и тяж­бах, помощ­ни­ка страж­ду­щих, цели­те­ля недуж­ных, спа­си­те­ля повер­жен­ных, этот-то чело­век в самых пустых и ничтож­ных вопро­сах впа­да­ет в такие ошиб­ки, что одни нахо­дят его жал­ким, а дру­гие смеш­ным? (170) Я все­гда с вели­чай­шей похва­лой вспо­ми­наю, что ска­зал мой род­ст­вен­ник Пуб­лий Красс, про­зван­ный Бога­тым, чело­век боль­шо­го ума и вку­са. Он не раз повто­рял бра­ту сво­е­му Пуб­лию Сце­во­ле, что тот нико­гда не смо­жет пре­успеть в сво­ем граж­дан­ском пра­ве, если не допол­нит его крас­но­ре­чи­ем (что и сде­лал, меж­ду про­чим, его сын, мой быв­ший това­рищ по кон­суль­ству), и что он сам начал брать­ся и вести тяж­бы сво­их дру­зей не преж­де, чем выучил пра­во. (171) А что уж и гово­рить о зна­ме­ни­том Мар­ке Катоне? Крас­но­ре­чие в нем было такое, выше кото­ро­го в то вре­мя в нашем оте­че­стве ниче­го быть не мог­ло, и вме­сте с тем раз­ве не был он вели­чай­шим зна­то­ком граж­дан­ско­го пра­ва?

Гово­ря об этом пред­ме­те, я все вре­мя выра­жа­юсь с некото­рой сдер­жан­но­стью, пото­му что здесь при­сут­ст­ву­ет поис­ти­не вели­кий ора­тор, кото­рым я вос­хи­ща­юсь, как никем дру­гим, но этот ора­тор все­гда отно­сил­ся к граж­дан­ско­му пра­ву без вся­ко­го ува­же­ния. (172) Одна­ко я ведь изла­гаю вам по ваше­му жела­нию лишь мои соб­ст­вен­ные взгляды и поня­тия, поэто­му я не буду скры­вать от вас ниче­го и, по мере сил, рас­ска­жу вам во всех подроб­но­стях, что я об этом думаю. 38. Для Анто­ния мы сде­ла­ем исклю­че­ние: бла­го­да­ря небы­ва­лой, неве­ро­ят­ной, боже­ст­вен­ной силе сво­е­го даро­ва­ния, он и без зна­ния пра­ва суме­ет усто­ять и защи­тить себя — у него-то умст­вен­ных средств на это хва­тит. Но вот всем осталь­ным я без малей­ше­го коле­ба­ния готов выне­сти обви­ни­тель­ный при­го­вор: во-пер­вых, за леность, во-вто­рых, за бес­стыд­ство.

[Незна­ние пра­ва — бес­стыд­ство.] (173) Ведь и в самом деле, раз­ве это не наг­лей­шее бес­стыд­ство — метать­ся по фору­му, тор­чать при раз­би­ра­тель­ствах и на пре­тор­ских три­бу­на­лах, ввя­зы­вать­ся в тяж­бы перед выде­лен­ны­ми судья­ми по осо­бо важ­ным делам, где часто спор идет не о фак­те, но о нрав­ст­вен­ной и юриди­че­ской спра­вед­ли­во­сти, посто­ян­но возить­ся с цен­тум­ви­раль­ны­ми тяж­ба­ми, в кото­рых раз­би­ра­ют­ся уза­ко­не­ния о дав­но­сти, об опе­ках, о род­стве родо­вом и кров­ном, о намыв­ных бере­гах и ост­ро­вах, об обя­за­тель­ствах, о сдел­ках, о сте­нах, о поль­зо­ва­нии све­том, о капе­ли, о дей­ст­ви­тель­ных и недей­ст­ви­тель­ных заве­ща­ни­ях и о мно­же­стве дру­гих тому подоб­ных вопро­сов, и при этом не иметь ника­ко­го поня­тия даже о том, что зна­чит свое, что — чужое, нако­нец, на каком осно­ва­нии счи­та­ет­ся чело­век граж­да­ни­ном или ино­стран­цем, рабом или сво­бод­ным! (174) До чего сме­шон хва­стун, кото­рый при­зна­ет­ся, что не уме­ет пра­вить малы­ми ладья­ми, и в то же вре­мя похва­ля­ет­ся, буд­то может водить пяти­па­луб­ные или даже еще более круп­ные кораб­ли! Ты поз­во­ля­ешь себя обма­нуть в част­ном круж­ке при пустом уго­во­ре с про­тив­ни­ком, скреп­ля­ешь печа­тью обя­за­тель­ство сво­е­го кли­ен­та, в кото­ром таит­ся для него ловуш­ка, — и чтоб я после это­го счел воз­мож­ным дове­рить тебе сколь­ко-нибудь важ­ное дело! Пра­во, ско­рее тот, кто того и гляди опро­кинет лод­чон­ку в гава­ни, упра­вит­ся с кораб­лем Арго­нав­тов в Эвк­син­ском море. (175) Ну, а если к тому же дела слу­чат­ся не ничтож­ные, а сплошь и рядом очень важ­ные, где спор идет о вопро­сах граж­дан­ско­го пра­ва, — что за бес­сты­жие гла­за долж­ны быть у того защит­ни­ка, кото­рый осме­ли­ва­ет­ся при­сту­пать к таким делам без малей­ше­го зна­ния о пра­ве? Спра­ши­ва­ет­ся: какая мог­ла слу­чить­ся тяж­ба важ­нее, чем дело того вои­на, о кото­ром из вой­ска при­шло домой лож­ное изве­стие, что он погиб? Отец его, пове­рив это­му, изме­нил заве­ща­ние и назна­чил наслед­ни­ка по сво­е­му усмот­ре­нию, а впо­след­ст­вии умер и сам. Воин воро­тил­ся домой и начал искать отцов­ское наслед­ство закон­ным поряд­ком, как сын, устра­нен­ный от наслед­ства по заве­ща­нию; дело было пред­став­ле­но цен­тум­ви­рам. Так вот, в этой тяж­бе был под­нят вопрос как раз из обла­сти граж­дан­ско­го пра­ва: может ли сын счи­тать­ся устра­нен­ным от отцов­ско­го наслед­ства, если отец не поиме­но­вал его в заве­ща­нии ни как наслед­ни­ка, ни как лишен­но­го наслед­ства? 39. (176) А раз­би­рав­ше­е­ся у цен­тум­ви­ров дело меж­ду Мар­цел­ла­ми и пат­ри­ци­ан­ски­ми Клав­ди­я­ми о наслед­стве сына одно­го отпу­щен­ни­ка, на кото­рое Мар­цел­лы при­тя­за­ли по пра­ву семей­но­го род­ства, а пат­ри­ци­ан­ские Клав­дии — по пра­ву родо­во­го? Раз­ве в этой тяж­бе не при­шлось ора­то­рам гово­рить обо всем семей­ном и родо­вом пра­ве? (177) А дру­гой спор, решав­ший­ся, как мы слы­ша­ли, так­же в суде цен­тум­ви­ров — спор по делу об одном изгнан­ни­ке, уда­лив­шем­ся в Рим, где он имел изгнан­ни­че­ское пра­во про­жи­вать под чьим-нибудь услов­ным покро­ви­тель­ст­вом, и там умер­шем без заве­ща­ния? Раз­ве по пово­ду этой тяж­бы защит­ник не раз­би­рал и не разъ­яс­нял перед судом пра­во покро­ви­тель­ства, как оно ни тем­но и ни мало извест­но? (178) А недав­ний слу­чай, когда я сам защи­щал перед выде­лен­ным судьей дело Гая Сер­гия Ора­ты про­тив само­го наше­го дру­га Анто­ния? Раз­ве вся моя защи­та не опи­ра­лась на закон как тако­вой? Дело в том, что Марк Марий Гра­ти­ди­ан про­дал Ора­те дом и не упо­мя­нул при этом в куп­чей, что некото­рая часть это­го дома допус­ка­ет лишь услов­ное вла­де­ние. Я утвер­ждал в сво­ей речи, что если про­да­вец знал об усло­ви­ях, стес­ня­ю­щих поль­зо­ва­ние про­да­ва­е­мой соб­ст­вен­но­стью, и не заявил о них, то он обя­зан воз­ме­стить все про­ис­шед­шие от это­го убыт­ки. (179) Кста­ти ска­зать, недав­но подоб­ную же оплош­ность допу­стил мой при­я­тель Марк Буку­лей, чело­век, на мой взгляд, не глу­пый, а на свой — даже очень умный, и при этом не чуж­дый зна­ния пра­ва. При про­да­же дома Луцию Фуфию он упо­мя­нул в куп­чей «осве­ще­ние такое, с каким про­да­но». И вот, как толь­ко нача­лась строй­ка в какой-то части горо­да, кото­рая едва была вид­на из это­го дома, Фуфий сей­час же пред­ъ­явил иск к Буку­лею на том осно­ва­нии, что заграж­де­ние любой частич­ки неба, на каком бы то ни было рас­сто­я­нии, уже озна­ча­ет пере­ме­ну осве­ще­ния. (180) Ну, а зна­ме­ни­тая тяж­ба Мания Курия и Мар­ка Копо­ния, раз­би­рав­ша­я­ся недав­но у цен­тум­ви­ров? Сколь­ко наро­да стек­лось в суд, с каким напря­жен­ным вни­ма­ни­ем выслу­ши­ва­лись речи?! Квинт Сце­во­ла, мой ровес­ник и това­рищ по долж­но­сти, пра­во­вед, уче­ней­ший из всех зна­то­ков граж­дан­ско­го пра­ва, чело­век ред­кост­но­го ума и даро­ва­ния, ора­тор с речью на диво точ­ной и отде­лан­ной, — я неда­ром люб­лю гово­рить, что он — вели­чай­ший ора­тор изо всех пра­во­ве­дов и вели­чай­ший пра­во­вед изо всех ора­то­ров, — Квинт Сце­во­ла, дер­жась бук­вы зако­на, отста­и­вал силу заве­ща­ний и утвер­ждал, что кто назна­чен наслед­ни­ком после сына, кото­рый родит­ся по смер­ти отца, и умрет до вступ­ле­ния в совер­шен­но­ле­тие, тот может быть наслед­ни­ком лишь в том слу­чае, если сын дей­ст­ви­тель­но родит­ся по смер­ти отца и дей­ст­ви­тель­но затем умрет; я же наста­и­вал, что цель заве­ща­те­ля при состав­ле­нии заве­ща­ния заклю­ча­лась про­сто в том, чтобы в слу­чае отсут­ст­вия совер­шен­но­лет­не­го сына Маний Курий был наслед­ни­ком. Не ссы­ла­лись ли мы оба в тече­ние все­го это­го дела и на авто­ри­тет тол­ко­ва­те­лей, и на при­ме­ры сход­ных слу­ча­ев, и на виды заве­ща­тель­ных фор­мул? Не нахо­ди­лись ли мы оба в самых нед­рах граж­дан­ско­го пра­ва?

40. (181) Я остав­ляю в сто­роне дру­гие при­ме­ры круп­ных тяжб: они бес­чис­лен­ны; но ведь неред­ко быва­ют даже и такие слу­чаи, когда судеб­ным поряд­ком реша­ет­ся дело о наших граж­дан­ских пра­вах. Так было, напри­мер, с Гаем Ман­ци­ном, чело­ве­ком достой­ным и знат­ным, и вдо­ба­вок быв­шим кон­су­лом. Вслед­ст­вие обще­го него­до­ва­ния, воз­буж­ден­но­го Нуман­тий­ским дого­во­ром, свя­щен­ный посол по опре­де­ле­нию сена­та выдал его нуман­тий­цам, а они его не при­ня­ли. Воз­вра­тив­шись домой, Ман­цин счел себя впра­ве явить­ся в сенат; но народ­ный три­бун Пуб­лий Рути­лий, сын Мар­ка, велел его выве­сти, заявив, что он уже не граж­да­нин: так ведет­ся исста­ри, — гово­рил он, — кто про­дан в раб­ство сво­им отцом или наро­дом или выдан при посред­стве свя­щен­но­го посла, тот не может всту­пить по воз­вра­ще­нии в свои преж­ние пра­ва. (182) Мож­но ли отыс­кать средь всех граж­дан­ских дел более важ­ный пред­мет тяж­бы или спо­ра, чем обще­ст­вен­ное поло­же­ние, граж­дан­ство, сво­бо­да, сло­вом, само суще­ст­во­ва­ние быв­ше­го кон­су­ла? Тем более, что при этом дело шло не о каком-нибудь пре­ступ­ле­нии, от кото­ро­го он мог бы отпе­реть­ся, но о поло­же­нии его по обще­му граж­дан­ско­му пра­ву. Дру­гой подоб­ный вопрос, но касаю­щий­ся лица сте­пе­нью ниже, был воз­буж­ден у наших пред­ков, а имен­но: если кто-нибудь из союз­но­го нам наро­да нахо­дил­ся у нас в раб­стве и потом осво­бо­дил­ся, то по воз­вра­ще­нии домой всту­па­ет ли он в свои преж­ние пра­ва и теря­ет ли здеш­нее граж­дан­ство? (183) А сво­бо­да? Важ­нее ее не может быть пред­ме­та пред судом; а меж­ду тем раз­ве не может воз­ник­нуть спор о граж­дан­ском пра­ве по тако­му вопро­су: с како­го вре­ме­ни ста­но­вит­ся сво­бод­ным тот, чье имя по жела­нию гос­по­ди­на было вне­се­но в граж­дан­ские спис­ки: тот­час же или по совер­ше­нии цен­зо­ра­ми заклю­чи­тель­но­го свя­щен­но­дей­ст­вия? А про­ис­ше­ст­вие, слу­чив­ше­е­ся на памя­ти наших роди­те­лей с одним отцом семей­ства, при­быв­шим из Испа­нии в Рим? Оста­вив свою бере­мен­ную жену в про­вин­ции, он женил­ся в Риме на дру­гой, но пер­вой не послал отка­за; он умер без заве­ща­ния, а меж­ду тем от обе­их роди­лось по сыну. Раз­ве спор здесь шел о без­де­ли­це? Решал­ся вопрос о граж­дан­стве двух лиц: во-пер­вых, сына, рож­ден­но­го от вто­рой жены, и во-вто­рых, — его мате­ри: если бы суд решил, что раз­вод с пер­вой женой мог состо­ять­ся толь­ко по уста­нов­лен­но­му заяв­ле­нию, а не про­сто в силу ново­го бра­ка, то вто­рая была бы при­зна­на налож­ни­цей. (184) Итак, когда чело­век, не име­ю­щий поня­тия об этих и им подоб­ных уза­ко­не­ни­ях сво­е­го род­но­го государ­ства, оса­ни­сто и гор­до, с доволь­ным и само­уве­рен­ным лицом, погляды­вая по сто­ро­нам, раз­гу­ли­ва­ет по все­му фору­му с тол­пой при­спеш­ни­ков и вели­ко­душ­но пред­ла­га­ет кли­ен­там защи­ту, дру­зьям — помощь и чуть ли не всем граж­да­нам вме­сте — свет сво­е­го ума и поуче­ния, — мож­но ли не счесть это вели­чай­шим для ора­то­ра позо­ром?

[Незна­ние пра­ва — нера­ди­вость.] 41. (185) До сих пор я гово­рил о бес­стыд­стве; теперь выска­жем пори­ца­ние так­же нера­ди­во­сти и лено­сти. Ведь если бы даже озна­ком­ле­ние с пра­вом пред­став­ля­ло огром­ную труд­ность, то и тогда созна­ние его вели­кой поль­зы долж­но было бы побуж­дать людей к пре­одо­ле­нию этой труд­но­сти. Но это не так. Кля­нусь бес­смерт­ны­ми бога­ми, я не решил­ся бы это­го ска­зать в при­сут­ст­вии Сце­во­лы, если бы он сам не твер­дил посто­ян­но, что нет нау­ки более лег­кой для изу­че­ния, неже­ли граж­дан­ское пра­во. (186) Прав­да, боль­шин­ство счи­та­ет ина­че. Но на то есть свои при­чи­ны. Во-пер­вых, в преж­ние вре­ме­на те, в чьих руках нахо­ди­лось зна­ние это­го пред­ме­та, ста­ра­лись дер­жать его в тайне, чтобы сохра­нить и уси­лить свое могу­ще­ство; во-вто­рых, и после того, как пра­во уже ста­ло извест­ным, бла­го­да­ря Гнею Фла­вию, впер­вые обна­ро­до­вав­ше­му иско­вые фор­му­лы, не нашлось нико­го, кто бы соста­вил из них строй­ный и упо­рядо­чен­ный свод. Это объ­яс­ня­ет­ся тем, что ни один пред­мет не может быть воз­веден на сте­пень нау­ки, если зна­ток пред­ме­та, заду­мав­ший это сде­лать, не вла­де­ет теми общи­ми нача­ла­ми, кото­рые толь­ко и поз­во­ля­ют из дона­уч­ных сведе­ний постро­ить нау­ку. (187) Кажет­ся, желая выра­зить­ся поко­ро­че, я выра­зил­ся несколь­ко тем­но; но я сей­час попы­та­юсь выска­зать свою мысль по воз­мож­но­сти яснее.

42. Чуть ли не все дан­ные, кото­рые сведе­ны теперь в раз­лич­ные нау­ки, были неко­гда раз­бро­са­ны и рас­се­я­ны. Так, в музы­ке — раз­ме­ры, зву­ки и напе­вы; в гео­мет­рии — очер­та­ния, фигу­ры, рас­сто­я­ния и вели­чи­ны; в аст­ро­но­мии — вра­ще­ние неба, вос­хож­де­ние, захож­де­ние и дви­же­ние све­тил; в грам­ма­ти­ке — тол­ко­ва­ние поэтов, зна­ние ска­за­ний, объ­яс­не­ние слов, про­из­но­ше­ние при чте­нии; нако­нец, в нашем соб­ст­вен­ном ора­тор­ском искус­стве — нахож­де­ние, укра­ше­ние, рас­по­ло­же­ние, запо­ми­на­ние, испол­не­ние; все это всем каза­лось неко­гда дей­ст­ви­я­ми отдель­ны­ми и не состо­я­щи­ми одно с дру­гим ни в какой свя­зи. (188) Пото­му была при­зва­на на помощь осо­бен­ная нау­ка со сто­ро­ны, из дру­гой обла­сти зна­ния, кото­рую фило­со­фы цели­ком счи­та­ют сво­им досто­я­ни­ем; она-то долж­на была на осно­ва­нии твер­дых пра­вил вне­сти связь и слит­ность в этот раз­би­тый и раз­роз­нен­ный круг вещей. Таким обра­зом, для граж­дан­ско­го пра­ва преж­де все­го долж­на быть опре­де­ле­на цель, а имен­но — спра­вед­ли­вое соблюде­ние зако­нов и обы­ча­ев в тяж­бах граж­дан. (189) Вслед за этим пред­сто­ит выде­лить роды поня­тий, твер­до уста­нов­лен­ные и не слиш­ком мно­го­чис­лен­ные. Род есть то, что заклю­ча­ет в себе два вида или более, сход­ные меж­ду собою в извест­ном общем при­зна­ке, но раз­лич­ные по при­зна­кам видо­вым. Вид есть под­разде­ле­ние рода, к кото­ро­му он отно­сит­ся. Все роды и виды име­ют свои назва­ния, зна­че­ние кото­рых долж­но быть рас­кры­то опре­де­ле­ни­я­ми. Опре­де­ле­ние же есть не что иное, как корот­кое и точ­ное ука­за­ние отли­чи­тель­ных при­зна­ков опре­де­ля­е­мо­го пред­ме­та. (190) Все это я пояс­нил бы при­ме­ра­ми, если бы не знал, како­вы у меня сей­час слу­ша­те­ли. Перед ними мне доста­точ­но выска­зать свою мысль вкрат­це. Само­му ли мне удаст­ся выпол­нить то, о чем я уже дав­но поду­мы­ваю, дру­гой ли кто это сде­ла­ет, если мне поме­ша­ют заботы или смерть, — не знаю; но когда най­дет­ся чело­век, кото­рый разде­лит все граж­дан­ское пра­во на несколь­ко родов, кото­рых будет очень немно­го, потом рас­чле­нит эти роды на виды, а затем даст опре­де­ле­ние содер­жа­нию каж­до­го рода и вида, тогда в вашем рас­по­ря­же­нии будет совер­шен­ная нау­ка граж­дан­ско­го пра­ва, и она будет не труд­на и тем­на, а обшир­на и обиль­на.

(191) Ну, а пока­мест все то, что раз­роз­не­но, еще не свя­за­лось воеди­но, мы можем запа­сать­ся над­ле­жа­щи­ми зна­ни­я­ми граж­дан­ско­го пра­ва посте­пен­но и ото­всюду, наби­рая его пома­лень­ку то тут, то там. 43. Да вот, к при­ме­ру, рим­ский всад­ник, кото­рый издав­на жил и живет у меня, Гай Аку­ле­он, чело­век необык­но­вен­но тон­ко­го ума, но ни в каких нау­ках не обра­зо­ван­ный; несмот­ря на это, он до такой сте­пе­ни осво­ил­ся с граж­дан­ским пра­вом, что его не пре­взой­дет ни еди­ный из зна­то­ков, за исклю­че­ни­ем, конеч­но, здесь при­сут­ст­ву­ю­ще­го. (192) Ведь тут все дан­ные лежат у нас перед гла­за­ми, они содер­жат­ся в повсе­днев­ном нашем опы­те, в обще­нии с людь­ми, в делах на фору­ме; чтобы познать их, не нуж­но ни мно­гих слов, ни тол­стых книг; да и в кни­гах ведь все авто­ры с само­го нача­ла пишут одно и то же, а потом повто­ря­ют (даже сами себя!) по мно­гу раз, с неболь­ши­ми лишь пере­ме­на­ми в выра­же­ни­ях.

[Зна­ние пра­ва при­ят­но и почет­но.] (193) Но есть еще и нечто дру­гое, для мно­гих, веро­ят­но, неожидан­ное, что может облег­чить усво­е­ние и пости­же­ние граж­дан­ско­го пра­ва, это — уди­ви­тель­но при­ят­ное и сла­дост­ное чув­ство, испы­ты­ва­е­мое при этой рабо­те. В самом деле, чув­ст­ву­ет ли кто вле­че­ние к тем уче­ным заня­ти­ям, кото­рые ввел у нас Элий, — он най­дет как во всем граж­дан­ском пра­ве вооб­ще, так и в кни­гах пон­ти­фи­ков и в XII таб­ли­цах в част­но­сти, мно­го­об­раз­ную кар­ти­ну нашей древ­но­сти, пото­му что тут и сло­ва зву­чат седой ста­ри­ной, и дела отча­сти бро­са­ют свет на нра­вы и обы­чаи пред­ков. Зани­ма­ет ли кого нау­ка о государ­стве, кото­рую Сце­во­ла счи­та­ет досто­я­ни­ем не ора­то­ров, но каких-то уче­ных осо­бо­го рода, — он увидит, что она цели­ком заклю­че­на в XII таб­ли­цах, так как там рас­пи­са­но все об обще­ст­вен­ном бла­ге и о государ­ст­вен­ных учреж­де­ни­ях. При­вле­ка­ет ли кого фило­со­фия, эта могу­ще­ст­вен­ная и слав­ная нау­ка, — я ска­жу сме­ло, что он най­дет источ­ни­ки для всех сво­их рас­суж­де­ний здесь, в содер­жа­нии зако­нов и граж­дан­ско­го пра­ва: (194) имен­но отсюда для нас ста­но­вит­ся оче­вид­но, с одной сто­ро­ны, что следу­ет преж­де все­го стре­мить­ся к нрав­ст­вен­но­му досто­ин­ству, так как истин­ная доб­лесть и без­упреч­ная дея­тель­ность укра­ша­ют­ся поче­стя­ми, награ­да­ми, блес­ком, а поро­ки и пре­ступ­ле­ния кара­ют­ся пеня­ми, бес­че­стьем, око­ва­ми, побо­я­ми, изгна­ни­ем и смер­тью; и, с дру­гой сто­ро­ны, мы науча­ем­ся — и при­том не из бес­ко­неч­ных и напол­нен­ных пере­бран­ка­ми рас­суж­де­ний, а из непре­ре­ка­е­мых запо­ведей зако­на — дер­жать в узде свои стра­сти, подав­лять все вле­че­ния, охра­нять свое, а от чужо­го воздер­жи­вать и помыс­лы, и взо­ры, и руки.

44. (195) Да, пусть все воз­му­ща­ют­ся, но я выска­жу свое мне­ние: для вся­ко­го, кто ищет основ и источ­ни­ков пра­ва, одна кни­жи­ца XII таб­лиц весом сво­е­го авто­ри­те­та и оби­ли­ем поль­зы воис­ти­ну пре­вос­хо­дит все биб­лио­те­ки всех фило­со­фов.

(196) И если нам долж­ным обра­зом доро­га наша роди­на, любовь к кото­рой врож­де­на в нас с такою силою, что муд­рей­ший муж Ита­ку свою, точ­но гнездыш­ко при­леп­лен­ную к зуб­чи­кам ее скал, пред­по­чи­тал бес­смер­тию, — какою же тогда любо­вью долж­ны мы пла­ме­неть к такой родине, кото­рая, един­ст­вен­ная из всех стран, есть оби­тель доб­ле­сти, вла­сти и досто­ин­ства! Пер­вым делом нам следу­ет изу­чить ее дух, обы­чаи и поряд­ки; как и пото­му, что это есть роди­на, общая наша мать, так и пото­му, что одна и та же вели­кая муд­рость про­яв­ля­ет­ся и в ее могу­чей вла­сти, и в ее пра­во­вых уста­нов­ле­ни­ях. (197) Отто­го-то зна­ние пра­ва и доста­вит вам радость и удо­воль­ст­вие, что вы увиди­те, насколь­ко пред­ки наши ока­за­лись выше всех наро­дов государ­ст­вен­ной муд­ро­стью; доста­точ­но срав­нить наши зако­ны с их Ликур­гом, Дра­ко­ном, Соло­ном. Нель­зя даже пове­рить, насколь­ко бес­по­рядоч­но — пря­мо-таки до смеш­но­го! — граж­дан­ское пра­во всех наро­дов, кро­ме наше­го. Об этом я не устаю твер­дить каж­дый день, про­ти­во­по­став­ляя муд­рых наших сооте­че­ст­вен­ни­ков всем про­чим людям и осо­бен­но гре­кам. По этой при­чине, Сце­во­ла, я и ска­зал, что всем, кото­рые жела­ют стать совер­шен­ны­ми ора­то­ра­ми, необ­хо­ди­мо зна­ние граж­дан­ско­го пра­ва.

45. (198) Кому же неиз­вест­но, какой почет, дове­рие и ува­же­ние окру­жа­ли у нас тех, кто обла­дал этим зна­ни­ем? Взгля­ни­те: у гре­ков толь­ко самые ничтож­ные люди, кото­рые у них назы­ва­ют­ся «праг­ма­ти­ка­ми», пре­до­став­ля­ют ради денег свои услу­ги ора­то­рам на судах; а в нашем государ­стве, напро­тив, пра­вом зани­ма­ют­ся все наи­бо­лее ува­жа­е­мые и достой­ные лица, как, напри­мер, тот, кото­рый сво­и­ми позна­ни­я­ми в граж­дан­ском пра­ве заслу­жил следу­ю­щий стих вели­ко­го поэт:


Да и мно­гие дру­гие граж­дане, и без того ува­жа­е­мые за их даро­ва­ния, сво­ей осве­дом­лен­но­стью по вопро­сам пра­ва суме­ли добить­ся еще боль­ше­го ува­же­ния и веса. (199) А для того, чтобы ваша ста­рость была окру­же­на вни­ма­ни­ем и поче­том, какое сред­ство может быть луч­ше тол­ко­ва­ния пра­ва? Для меня, по край­ней мере, уже с юных лет пра­во каза­лось под­спо­рьем не толь­ко для того, чтобы вести судеб­ные дела, но и для чести и укра­ше­ния в ста­ро­сти; и когда мои силы нача­ли бы мне изме­нять (а уж, пожа­луй, и вре­мя под­хо­дит), я таким обра­зом защи­тил бы свой дом от без­лю­дья. Да и что еще пре­крас­нее для ста­ри­ка, зани­мав­ше­го в свое вре­мя почет­ные обще­ст­вен­ные долж­но­сти, чем воз­мож­ность с пол­ным пра­вом ска­зать то, что про­из­но­сит у Энния его Пифий­ский Апол­лон, и назвать себя тем, от кого если и не «наро­ды и цари», то все граж­дане «сове­та ждут»,


Не зная, что им делать. Помо­гаю им
И, вра­зум­ляя, подаю сове­ты я,
Чтоб дел неяс­ных не реша­ли нао­бум.

(200) Ведь и впрямь дом юрис­кон­суль­та, бес­спор­но, слу­жит ора­ку­лом для все­го обще­ства. Свиде­те­ли это­го — сени и при­хо­жая наше­го Квин­та Муция, к кото­ро­му, несмот­ря на его очень сла­бое здо­ро­вье и уже пре­клон­ные годы, еже­днев­но при­хо­дит такое мно­же­ство сограж­дан, даже самых бле­стя­щих и высо­ко­по­став­лен­ных.

46. (201) Вряд ли нуж­но дол­го объ­яс­нять, поче­му я счи­таю обя­за­тель­ным для ора­то­ра так­же и зна­ние обще­ст­вен­но­го пра­ва — того, кото­рое отно­сит­ся к делам государ­ства и прав­ле­ния, — а затем зна­ние исто­ри­че­ских памят­ни­ков и при­ме­ров минув­ше­го вре­ме­ни. Как в част­ных судеб­ных делах содер­жа­ние для речи при­хо­дит­ся брать из обла­сти граж­дан­ско­го пра­ва, и пото­му, как мы уже гово­ри­ли, ора­тор дол­жен знать это пра­во, — так и в делах обще­ст­вен­ных, на суде, на сход­ках, в сена­те все зна­ние древ­них обы­ча­ев, все поло­же­ния обще­ст­вен­но­го пра­ва, вся нау­ка об управ­ле­нии государ­ст­вом долж­ны быть содер­жа­ни­ем в речах у тех ора­то­ров, кото­рые посвя­ща­ют себя государ­ст­вен­ным делам.

(202) Ведь в этой нашей беседе мы взыс­ку­ем не како­го-нибудь ябед­ни­ка или кри­ку­на и пусто­зво­на, но истин­но­го жре­ца крас­но­ре­чия — чело­ве­ка, кото­рый не толь­ко при­об­рел нема­лые спо­соб­но­сти, бла­го­да­ря самой сво­ей нау­ке, но пря­мо-таки кажет­ся обла­да­те­лем боже­ст­вен­но­го дара, так что даже чело­ве­че­ские его каче­ства пред­став­ля­ют­ся не исхо­дя­щи­ми от чело­ве­ка, но нис­по­слан­ны­ми чело­ве­ку свы­ше. Он может без­опас­но пре­бы­вать даже среди воору­жен­ных вра­гов, ограж­ден­ный не столь­ко сво­им жез­лом, сколь­ко сво­им зва­ни­ем ора­то­ра; он может сво­им сло­вом вызвать него­до­ва­ние сограж­дан и низ­верг­нуть кару на винов­но­го в пре­ступ­ле­нии и обмане, а невин­но­го силою сво­е­го даро­ва­ния спа­сти от суда и нака­за­ния; он спо­со­бен побудить роб­кий и нере­ши­тель­ный народ к подви­гу, спо­со­бен выве­сти его из заблуж­де­ния, спо­со­бен вос­пла­ме­нить про­тив него­дя­ев, и унять ропот про­тив достой­ных мужей; он уме­ет, нако­нец, одним сво­им сло­вом и взвол­но­вать и успо­ко­ить любые люд­ские стра­сти, когда это­го тре­бу­ют обсто­я­тель­ства дела. (203) Если кто пола­га­ет, что все это могу­ще­ство ора­то­ра опи­са­но или изло­же­но сочи­ни­те­ля­ми учеб­ни­ков крас­но­ре­чия, или даже мною сей­час в столь корот­кое вре­мя, тот жесто­ко оши­ба­ет­ся: он недо­оце­ни­ва­ет не толь­ко скудость моих позна­ний, но и обшир­ность отно­ся­щих­ся сюда пред­ме­тов. Я сде­лал толь­ко то, что вы жела­ли; я решил­ся ука­зать источ­ни­ки, откуда чер­пать ора­тор­ские сред­ства, и ука­зать пути к ним; в про­вод­ни­ки я не гожусь, да оно и слиш­ком труд­но и ненуж­но, а берусь лишь рас­тол­ко­вать и попро­сту, как водит­ся, паль­цем пока­зать нуж­ную доро­гу.

[Обмен мне­ни­я­ми.] 47. (204) — По-мое­му, — ска­зал Муций, — ты ска­зал более, чем доста­точ­но для наших рев­ност­ных дру­зей, если толь­ко они вправ­ду такие рев­ност­ные. Ибо, как Сократ буд­то бы гово­рил, что счи­та­ет свое дело закон­чен­ным, если дово­ды его побуди­ли кого-то устре­мить свое рве­ние к позна­нию и усво­е­нию доб­ро­де­те­ли (а ведь кто убедил­ся, что луч­шая в жиз­ни цель — стать хоро­шим чело­ве­ком, тому уже нетруд­но научить­ся все­му осталь­но­му), так и я пола­гаю, что Красс сво­ей речью открыл перед вами такой путь, на кото­ром вы при жела­нии лег­ко при­де­те к цели, если про­следу­е­те в рас­пах­ну­тые им ворота.

(205) — Конеч­но, — ска­зал Суль­пи­ций, — все, что ты ска­зал, нам было при­ят­но и радост­но слы­шать; и все-таки нам кое-чего еще не хва­та­ет. Слиш­ком уж крат­ко и бег­ло ска­зал ты, Красс, о той самой нау­ке, кото­рую, по тво­им же сло­вам, ты почел за нуж­ное изу­чить. Если ты рас­ска­жешь об этом попо­дроб­нее, то сбу­дут­ся все наши дол­гие и нетер­пе­ли­вые ожида­ния. Мы зна­ем теперь, чем мы долж­ны овла­деть, и это само по себе очень важ­но; но мы хотим так­же узнать, каки­ми путя­ми и спо­со­ба­ми луч­ше это усво­ить.

(206) — Зна­е­те ли, — ска­зал Красс, — ведь я и так уж ради ваших просьб отсту­пил от сво­их при­вы­чек и наклон­но­стей, чтоб подоль­ше удер­жать вас при себе; так, может быть, теперь мы попро­сим Анто­ния открыть нам то, что он хра­нит про себя и сам жалу­ет­ся, что у него об этом вышла толь­ко одна малень­кая книж­ка? Пусть он посвя­тит нас в эти таин­ства сло­ва!

—Пожа­луй! — ска­зал Суль­пи­ций. — Ведь из того, что ска­жет Анто­ний, мы позна­ко­мим­ся и с тво­и­ми мыс­ля­ми.

(207) — Тогда будь добр, Анто­ний, — ска­зал Красс, — коль на нас, в наши с тобой годы, эта рев­ност­ная моло­дежь воз­ла­га­ет такое бре­мя, рас­ска­жи нам, что ты дума­ешь о том, о чем они от тебя жела­ют, как видишь, услы­шать.

48. — Вижу, вижу, — ска­зал Анто­ний, — и сам пони­маю, что попал­ся: не толь­ко пото­му, что от меня тре­бу­ют того, чего я не знаю и к чему я непри­вы­чен, но и пото­му, Красс, что мне теперь не ускольз­нуть от того, чего я вся­че­ски избе­гаю в судеб­ных делах: не мино­вать высту­пать после тебя. (208) Но я готов выпол­нить вашу прось­бу, и тем сме­лее, что в этом рас­суж­де­нии, я наде­юсь, мне поз­во­лят гово­рить, как я все­гда гово­рю — без вся­ких осо­бен­ных укра­ше­ний. Да ведь я и соби­ра­юсь гово­рить не о нау­ке, кото­рой нико­гда не изу­чал, а толь­ко о сво­ем опы­те; и в книж­ке моей запи­са­но не какое-нибудь усво­ен­ное мной уче­ние, а толь­ко то, чем я поль­зо­вал­ся в под­лин­ных судеб­ных делах. Если же вы, люди высо­ко­об­ра­зо­ван­ные, это­го не одоб­ри­те, вы сами вино­ва­ты, что заста­ви­ли меня гово­рить о том, чего я не знаю, а меня изволь­те похва­лить за то, что я так лег­ко и без вся­кой неохоты согла­ша­юсь вам отве­чать; ведь я это делаю не по сво­ей воле, а по вашей прось­бе.

[Речь Анто­ния. Крас­но­ре­чие и поли­ти­ка.] (209) — Так начи­най же, Анто­ний! — ска­зал на это Красс. — Ведь нече­го боять­ся, что ты ска­жешь что-нибудь нера­зум­ное; так что никто не пожа­ле­ет, что тебя заста­ви­ли сей­час высту­пить.

—Ну что ж, я нач­ну, — ска­зал Анто­ний, — и нач­ну с того, с чего, по-мое­му, следу­ет начи­нать вся­кое рас­суж­де­ние; то есть, точ­но опре­де­лю, о чем пой­дет речь, пото­му что если собе­сед­ни­ки по-раз­но­му пони­ма­ют свой пред­мет, то и весь раз­го­вор у них идет вкривь и вкось.

(210) Вот если бы, напри­мер, обсуж­да­лось, в чем состо­ит нау­ка пол­ко­во­д­ца, я счи­тал бы необ­хо­ди­мым сна­ча­ла опре­де­лить, что такое пол­ко­во­дец; и когда мы ска­жем, что пол­ко­во­дец — это руко­во­ди­тель воен­ных дей­ст­вий, тогда лишь мож­но будет гово­рить и о вой­ске, о лаге­рях, о похо­дах, о сра­же­ни­ях, о взя­тии горо­дов, о про­до­воль­ст­вии, о том, как делать заса­ды и как их избе­гать, и обо всем осталь­ном, что отно­сит­ся к руко­вод­ству воен­ны­ми дей­ст­ви­я­ми. Тех, кто это осо­знал и постиг, я и буду счи­тать пол­ко­во­д­ца­ми, а в при­мер при­ве­ду Афри­ка­нов и Мак­си­мов, Эпа­ми­нон­да и Ган­ни­ба­ла и дру­гих подоб­но­го рода мужей. (211) Если же обсуж­дал­ся бы вопрос о том, что пред­став­ля­ет собой чело­век, посвя­щаю­щий свой опыт, зна­ние и рве­ние государ­ст­вен­ным делам, я бы опре­де­лил его так: «кто зна­ет и при­ме­ня­ет то, что сооб­ра­зу­ет­ся с поль­зой и про­цве­та­ни­ем государ­ства, того и следу­ет счи­тать упра­ви­те­лем и устро­и­те­лем обще­ст­вен­но­го бла­га»; и я бы назвал тако­вы­ми Пуб­лия Лен­ту­ла, слав­но­го ста­рей­ши­ну сена­та, Тибе­рия Грак­ха-отца, Квин­та Метел­ла, Пуб­лия Афри­ка­на, Гая Лелия и бес­ко­неч­ное чис­ло про­чих как наших сооте­че­ст­вен­ни­ков, так и дру­гих. (212) Если же спра­ши­ва­лось бы, кого мож­но при­знать истин­ным зако­но­ве­дом, я ска­зал бы, что это тот, кто све­дущ в зако­нах и обыч­ном пра­ве, при­ме­ня­е­мом граж­да­на­ми в част­ных делах, и кото­рый уме­ет пода­вать сове­ты, вести дела и охра­нять инте­ре­сы кли­ен­та; и тако­вы­ми я назвал бы Сек­ста Элия, Мания Мани­лия и Пуб­лия Муция. 49. Если же дело дой­дет до наук менее зна­чи­тель­ных, и нуж­но будет опре­де­лить, что такое музы­кант, грам­ма­тик, сти­хотво­рец, то я могу подоб­ным же обра­зом разъ­яс­нить, что для каж­до­го из них явля­ет­ся глав­ным делом и сверх чего нель­зя от каж­до­го из них тре­бо­вать боль­ше­го. Мож­но, нако­нец, дать опре­де­ле­ние даже и фило­со­фу, хоть он и объ­яв­ля­ет буд­то мощь его муд­ро­сти объ­ем­лет все на све­те: мы ска­жем, что фило­со­фом дол­жен име­но­вать­ся тот, кто стре­мит­ся к позна­нию сущ­но­сти, при­ро­ды и при­чин все­го боже­ст­вен­но­го и чело­ве­че­ско­го и к пол­но­му пости­же­нию и осу­щест­вле­нию доб­ро­де­тель­но­го обра­за жиз­ни.

(213) Что же каса­ет­ся ора­то­ра — мы ведь гово­рим имен­но об ора­то­ре, — то здесь мое опре­де­ле­ние не сов­па­да­ет с опре­де­ле­ни­ем Крас­са. Красс, мне кажет­ся, вклю­ча­ет в зва­ние и обя­зан­ность ора­то­ра пол­ное зна­ние всех пред­ме­тов и наук; а я счи­таю, что ора­тор — это про­сто чело­век, кото­рый уме­ет поль­зо­вать­ся в делах судеб­ных и обще­ст­вен­ных сло­ва­ми, при­ят­ны­ми для слу­ха, и суж­де­ни­я­ми, убеди­тель­ны­ми для ума. Вот кого я назы­ваю ора­то­ром; а кро­ме того, я желаю, чтобы он обла­дал и голо­сом, и выра­зи­тель­но­стью, и некото­рым ост­ро­уми­ем. (214) А друг наш Красс в сво­ем опре­де­ле­нии ора­то­ра исхо­дит, по-мое­му, не из точ­ных гра­ниц его нау­ки, а из соб­ст­вен­но­го сво­е­го почти без­гра­нич­но­го даро­ва­ния.

Красс реша­ет­ся вру­чить ора­то­ру даже кор­ми­ло государ­ст­вен­ной вла­сти! Пра­во, меня удив­ля­ет, Сце­во­ла, что ты это ему усту­па­ешь; ведь тебя-то сенат посто­ян­но слу­шал­ся в самых важ­ных делах, хоть гово­рил ты и крат­ко, и неглад­ко. И поверь, Красс, если бы Марк Скавр, кото­рый, как слыш­но, нахо­дит­ся сей­час непо­да­ле­ку в сво­ей усадь­бе, чело­век наи­бо­лее умуд­рен­ный в управ­ле­нии государ­ст­вом, вдруг услы­шал, что ты отби­ра­ешь его пра­ва на вли­я­ние и разум­ный совет и переда­ешь их ора­то­ру, он, я уве­рен, сей­час же явил­ся бы сюда и одним сво­им видом и взглядом спуг­нул бы эту нашу бол­тов­ню. Скавр — дале­ко не посред­ст­вен­ный ора­тор, одна­ко во всех важ­ных делах он бле­щет боль­ше здра­вым смыс­лом, чем искус­ною речью. (215) И пра­во, если даже кто-нибудь спо­со­бен и на то, и на дру­гое сра­зу, то это ниче­го не зна­чит: чело­век ста­но­вит­ся ора­то­ром не пото­му, что он хоро­ший сена­тор и раз­би­ра­ет­ся в государ­ст­вен­ных делах; и если речи­стый и крас­но­ре­чи­вый ора­тор наше­го Крас­са будет в то же вре­мя отлич­ным блю­сти­те­лем государ­ства, то он достигнет это­го зна­ния не сво­им крас­но­ре­чи­ем. Спо­соб­но­сти эти силь­но одна от дру­гой отли­ча­ют­ся, и меж­ду ними нет ни малей­шей свя­зи: Марк Катон, Пуб­лий Афри­кан, Квинт Метелл и Гай Лелий все были отлич­ны­ми ора­то­ра­ми, но о мощи сво­их речей они забо­ти­лись ина­че, чем о мощи сво­е­го оте­че­ства. 50. Ведь ни при­ро­дой, ни зако­ном, ни обы­ча­ем не запре­ще­но одно­му чело­ве­ку знать несколь­ко наук. (216) Поэто­му, хотя Перикл, быв­ший наи­луч­шим ора­то­ром в Афи­нах, был в то же вре­мя там дол­гие годы пер­вым чело­ве­ком в государ­стве, не следу­ет из это­го заклю­чать, что и во вся­ком чело­ве­ке спо­соб­ность к той и дру­гой нау­ке живет одновре­мен­но. Точ­но так же, если Пуб­лий Красс был и отлич­ным ора­то­ром, и све­ду­щим пра­во­ве­дом, из это­го не следу­ет, что в ора­тор­ской спо­соб­но­сти заклю­че­но и зна­ние пра­ва. (217) Про­сто дело в том, что когда чело­век, хоро­шо знаю­щий и вла­де­ю­щий одной нау­кой, овла­де­ет так­же и дру­гой нау­кой, то будет казать­ся, что вто­рая его нау­ка — лишь части­ца пер­вой, кото­рую он луч­ше зна­ет. На таком осно­ва­нии мы мог­ли бы даже игру в мяч или в две­на­дцать лине­ек счесть при­су­щей граж­дан­ско­му пра­ву пото­му лишь, что Пуб­лий Муций — вели­кий мастер и в том, и в дру­гом; на том же осно­ва­нии мы и тех, кого гре­ки назы­ва­ют «физи­ка­ми», долж­ны почи­тать за поэтов, пото­му что когда-то физик Эмпе­докл сочи­нил пре­вос­ход­ную поэ­му. А меж­ду тем даже и сами фило­со­фы, все при­сва­и­ваю­щие и на все при­тя­заю­щие, не осме­ли­ва­ют­ся счи­тать делом фило­со­фа гео­мет­рию или музы­ку пото­му толь­ко, что когда-то, гово­рят, эти­ми нау­ка­ми пре­вос­ход­но вла­дел Пла­тон. (218) Нет, если уж гово­рить о том, что ора­то­ру нуж­ны все нау­ки, то вер­нее, пожа­луй, было бы ска­зать вот что: так как ора­тор­ское искус­ство не долж­но быть убо­гим и блед­ным, а долж­но быть при­ят­но раз­уб­ра­но и рас­цве­че­но самы­ми раз­но­об­раз­ны­ми пред­ме­та­ми, то хоро­ше­му ора­то­ру следу­ет мно­гое услы­шать, мно­гое увидеть, мно­гое обду­мать и усво­ить и мно­гое пере­чи­тать, одна­ко не при­сва­и­вать это себе, а толь­ко поль­зо­вать­ся из чужих запа­сов. То есть, я при­знаю, что ора­тор дол­жен быть чело­век быва­лый, не нови­чок и не невеж­да ни в каком пред­ме­те, не чужой и не посто­рон­ний в сво­ей обла­сти.

[Крас­но­ре­чие и фило­со­фия.] 51. (219) И меня, Красс, вовсе не сму­ща­ет этот твой тра­ги­че­ский слог, какой в боль­шом ходу у фило­со­фов, когда ты гово­ришь, буд­то для того, чтобы вос­пла­ме­нить слу­ша­те­лей крас­но­ре­чи­ем или зату­шить в них этот пыл (а имен­но в этом высо­чай­шая мощь и вели­чие ора­то­ра), необ­хо­ди­мо пол­но­стью постиг­нуть при­ро­ду вещей и мыс­ли да нра­вы людей, а для это­го ора­то­ру поне­во­ле надо овла­деть фило­со­фи­ей. Фило­со­фия — это такое заня­тие, на кото­рое, как мы видим, при­хо­дит­ся потра­тить всю свою жизнь, даже самым ода­рен­ным и досу­жим людям. Широту и глу­би­ну их нау­ки и мыс­ли я не толь­ко не пре­зи­раю, — я ими от души вос­хи­ща­юсь; одна­ко для нас, среди наше­го наро­да на нашем фору­ме, доста­точ­но знать и гово­рить о люд­ских обы­ча­ях то, что не рас­хо­дит­ся с люд­ски­ми обы­ча­я­ми.

(220) Какой же круп­ный и серьез­ный ора­тор, желая воз­будить гнев судей про­тив сво­е­го про­тив­ни­ка, когда-нибудь рас­те­рял­ся отто­го, что не знал, что такое гнев — горяч­ность ли ума, или жаж­да нака­зать за обиду? Какой ора­тор, желая воз­будить и вызвать сво­ею речью любые душев­ные дви­же­ния или у судей, или у наро­да, ска­зал то, что обыч­но гово­рят фило­со­фы? Ведь из фило­со­фов одни вовсе отвер­га­ют необ­хо­ди­мость каких-либо душев­ных дви­же­ний и счи­та­ют воз­буж­де­ние их в умах судей нече­сти­вым пре­ступ­ле­ни­ем; дру­гие, желая быть снис­хо­ди­тель­нее и бли­же к жиз­ни, утвер­жда­ют, что душев­ные дви­же­ния долж­ны быть стро­го уме­рен­ны­ми и пред­по­чти­тель­но спо­кой­ны­ми. (221) Ора­тор же, напро­тив, все то, что в повсе­днев­ной жиз­ни счи­та­ет­ся дур­ным, нетер­пи­мым и пре­до­суди­тель­ным, вся­че­ски уси­ли­ва­ет и обост­ря­ет сво­и­ми сло­ва­ми; а то, что всем пред­став­ля­ет­ся жела­тель­ным, да и желан­ным, он в сво­ей речи еще более пре­воз­но­сит и разу­кра­ша­ет. Он не хочет ока­зать­ся муд­ре­цом среди глуп­цов, чтобы слу­ша­те­ли или сочли его само­го дура­ком и гре­чон­ком, или же от вос­тор­га перед умом и даро­ва­ни­ем ора­то­ра при­шли бы в уны­нье при мыс­ли о соб­ст­вен­ной глу­по­сти. (222) Нет, он так глу­бо­ко вре­за­ет­ся в души, так пре­об­ра­жа­ет чув­ства и мыс­ли людей, что не нуж­да­ет­ся в фило­соф­ских опре­де­ле­ни­ях и не доис­ки­ва­ет­ся в речи, что такое пре­сло­ву­тое «выс­шее бла­го», духов­но ли оно или телес­но, состо­ит ли оно в доб­ро­де­те­ли или в наслаж­де­нии, или же то и дру­гое воз­мож­но соче­тать и сов­ме­стить, или же, нако­нец (как пред­став­ля­ет­ся некото­рым), ниче­го об этом нель­зя знать навер­ня­ка, ниче­го нель­зя вполне ни постичь, ни ура­зу­меть. Отно­си­тель­но все­го это­го, я знаю, суще­ст­ву­ет мно­же­ство уче­ний и мно­же­ство самых раз­но­об­раз­ных домыс­лов; но мы, Красс, ищем дру­го­го, совсем дру­го­го.

(223) Нам нужен чело­век от при­ро­ды умный и в жиз­ни быва­лый, кото­рый видел бы насквозь, что дума­ют, чув­ст­ву­ют, пред­по­ла­га­ют и ожида­ют его сограж­дане и все люди, кото­рых он хочет в чем-то убедить сво­ею речью. 52. Надо, чтобы он умел нащу­пать пульс людей любо­го рода, любо­го воз­рас­та, любо­го сосло­вия; он дол­жен чутьем пони­мать мыс­ли и чув­ства тех, перед кото­ры­ми он ведет или поведет дело. (224) Ну, а кни­ги фило­со­фов пусть он оста­вит себе для тако­го вот, как у нас, туску­лан­ско­го отды­ха и досу­га, чтобы, взяв­шись как-нибудь за речь о пра­во­судии и спра­вед­ли­во­сти, не заго­во­рить вдруг об этом по Пла­то­ну.

В самом деле, ведь Пла­тон, когда ему при­шлось писать об этом сочи­не­ние, выду­мал в сво­их кни­гах целое небы­ва­лое государ­ство: до такой сте­пе­ни то, что он счел нуж­ным ска­зать о пра­во­судии, шло в раз­рез с повсе­днев­ной жиз­нью и обще­ст­вен­ны­ми обы­ча­я­ми. (225) А если бы его взгляды были одоб­ре­ны наро­да­ми и государ­ства­ми, кто бы поз­во­лил тебе, Красс, мужу столь слав­но­му и высо­ко­по­став­лен­но­му, пер­во­му в тво­ем государ­стве, ска­зать во мно­го­люд­ном собра­нии тво­их сограж­дан то, что ты ска­зал: «Вырви­те нас из бед­ст­вий, вырви­те из пасти тех, чья жесто­кость не может насы­тить­ся нашей кро­вью; не застав­ляй­те нас раб­ст­во­вать кому-либо, кро­ме всех вас вме­сте, кому слу­жить мы и можем и долж­ны». Я остав­ляю в сто­роне «бед­ст­вия», кото­рые, по сло­вам фило­со­фов, не могут кос­нуть­ся чело­ве­ка муже­ст­вен­но­го; остав­ляю «пасть», из кото­рой ты хочешь вырвать­ся, чтобы неспра­вед­ли­вый суд не выпил твою кровь, чего тоже не может слу­чить­ся с муд­ре­цом; но ведь ты осме­лил­ся ска­зать, что «раб­ст­во­вать» дол­жен не толь­ко ты, но цели­ком и весь сенат, за кото­рый ты тогда высту­пал? (226) Как, неуже­ли же, по мне­нию тво­их муд­ре­цов, чьи уста­вы вклю­ча­ешь ты, Красс, в нау­ку ора­то­ра, доб­лесть может нахо­дить­ся в раб­стве? Доб­лесть, кото­рая един­ст­вен­ная все­гда сво­бод­на и кото­рая, даже если тело попа­ло в плен или заклю­че­но в око­вы, тем не менее долж­на сохра­нять неза­ви­си­мость и непре­ре­ка­е­мую во всех отно­ше­ни­ях сво­бо­ду! Но ты еще доба­вил, буд­то сенат не толь­ко «может», но даже «дол­жен» раб­ст­во­вать наро­ду. Да какой же фило­соф может быть настоль­ко слаб, настоль­ко вял, настоль­ко немо­щен, какой фило­соф может настоль­ко сво­дить все к телес­но­му удо­воль­ст­вию и стра­да­нию, что при­ка­жет сена­ту быть рабом наро­да, — сена­ту, кото­ро­му сам народ передал бразды вла­сти, чтобы сенат им руко­во­дил и управ­лял?

53. (227) Вот поче­му, меж­ду тем как я вни­мал тво­им сло­вам с вос­тор­гом, Пуб­лий Рути­лий Руф, чело­век уче­ный и пре­дан­ный фило­со­фии, заявил о тех же самых сло­вах, что они не толь­ко неумест­ны, но даже непри­стой­ны и позор­ны. И тот же Рути­лий Руф все­гда него­до­вал на то, каким обра­зом на его памя­ти Сер­вий Галь­ба вызвал состра­да­ние наро­да, когда Луций Скри­бо­ний воз­будил про­тив него судеб­ное дело после того, как Марк Катон, суро­вый и жесто­кий враг Галь­бы, рез­ко и реши­тель­но высту­пил перед наро­дом с речью, кото­рую при­во­дит в сво­их «Нача­лах». (228) Него­до­вал Рути­лий на то, что Галь­ба взял и под­нял чуть ли не на пле­чи себе сироту Квин­та, сына сво­е­го род­ст­вен­ни­ка Гая Суль­пи­ция Гал­ла, чтобы этим живым вос­по­ми­на­ни­ем о его про­слав­лен­ном отце вызвать у наро­да сле­зы, и вве­рил опе­ке наро­да дво­их сво­их малень­ких сыно­вей, объ­явив при этом (точ­но делая заве­ща­ние на поле бит­вы без оцен­ки и опи­си иму­ще­ства), что назна­ча­ет опе­ку­ном их сирот­ства рим­ский народ. Таким-то путем, по сло­вам Рути­лия, Галь­ба, хотя и вызы­вал тогда к себе общую зло­бу и нена­висть, добил­ся оправ­да­ния с помо­щью подоб­ных тра­ги­че­ских при­е­мов; об этом и у Като­на напи­са­но: «не при­бег­ни он к детям и сле­зам, он понес бы нака­за­ние». Все это Рути­лий жесто­ко пори­цал, гово­ря, что и ссыл­ка и даже смерть луч­ше тако­го уни­же­ния.

(229) И он не толь­ко это гово­рил, но сам так и думал и посту­пал. Ибо этот достой­ный муж, хоть и был он, как вам извест­но, образ­цом без­упреч­но­сти, хоть никто среди сограж­дан не мог пре­взой­ти его в доб­ро­со­вест­но­сти и чест­но­сти, все же на суде не поже­лал не толь­ко умо­лять судей, но даже укра­шать свою защи­ти­тель­ную речь и откло­нять­ся от дела боль­ше, чем допус­ка­ло про­стое дока­за­тель­ство исти­ны. Неболь­шую уступ­ку сде­лал он толь­ко для Кот­ты, наше­го речи­сто­го юно­ши, сына сво­ей сест­ры. Высту­пал по это­му делу со сво­ей сто­ро­ны и Квинт Муций, как все­гда без вся­ких при­крас, ясно и вра­зу­ми­тель­но. (230) А если бы высту­пал тогда ты, Красс, ты, гово­рив­ший сей­час, что для пол­ноты речи надо при­бе­гать к тем рас­суж­де­ни­ям, каки­ми поль­зу­ют­ся фило­со­фы? Да если бы тебе мож­но было гово­рить за Пуб­лия Рути­лия не по-фило­соф­ски, а по-сво­е­му, то, как бы ни были пре­ступ­ны, зло­коз­нен­ны и достой­ны каз­ни тогдаш­ние судьи, — а тако­вы они и были, — одна­ко все глу­бо­ко засев­шее в них бес­стыд­ство иско­ре­ни­ла бы сила тво­ей речи. Вот и поте­рян столь слав­ный муж, отто­го что дело велось так, буд­то бы это про­ис­хо­ди­ло в пла­то­но­вом выду­ман­ном государ­стве. Никто из защит­ни­ков не сте­нал, никто не взы­вал, никто не скор­бел, никто не сето­вал, никто слез­но не закли­нал государ­ство, никто не умо­лял. Чего же боль­ше? Никто и ногою-то не топ­нул на этом суде, навер­но, чтоб это не дошло до сто­и­ков.

(231) 54. Рим­ля­нин и быв­ший кон­сул после­до­вал древ­не­му при­ме­ру зна­ме­ни­то­го Сокра­та, — того, кото­рый был муд­рее всех и жил чест­нее всех, а защи­щал себя на уго­лов­ном суде так, что казал­ся не умо­ля­ю­щим или под­суди­мым, но настав­ни­ком или началь­ни­ком судей. И даже, когда самый речи­стый ора­тор Лисий при­нес напи­сан­ную для Сокра­та речь, кото­рую тот при жела­нии мог бы заучить, чтобы вос­поль­зо­вать­ся ею на суде для защи­ты, Сократ охот­но ее про­чи­тал и ска­зал, что она отлич­но напи­са­на, «но, — заме­тил он, — как если бы ты при­нес мне сики­он­ские баш­ма­ки, пусть даже очень удоб­ные и впо­ру, я бы их не обул пото­му, что они не к лицу муж­чи­нам; так и эта речь твоя, по-мое­му, хоть и крас­но­ре­чи­ва, но нет в ней ни сме­ло­сти, ни муже­ства». И вот он тоже был осуж­ден: и не толь­ко пер­вым голо­со­ва­ни­ем, кото­рым судьи опре­де­ля­ют лишь винов­ность или оправ­да­ние, но и вто­рич­ным, кото­рое пред­пи­са­но афин­ским зако­ном. (232) А закон в Афи­нах был такой: после обви­не­ния под­суди­мо­го, если толь­ко пре­ступ­ле­ние не было уго­лов­ным, про­ис­хо­ди­ла как бы оцен­ка нака­за­ния; и судьи после сво­е­го реше­ния спра­ши­ва­ли под­суди­мо­го, какое бы нака­за­ние сам он при­знал заслу­жен­ным. Когда об этом спро­си­ли Сокра­та, он отве­тил, что заслу­жи­ва­ет самых высо­ких поче­стей, наград и даже еже­днев­но­го уго­ще­ния в При­та­нее на обще­ст­вен­ный счет, — а это счи­та­лось у гре­ков вели­чай­шей поче­стью. (233) Его ответ при­вел судей в такое него­до­ва­ние, что это­го непо­вин­ней­ше­го чело­ве­ка они при­суди­ли к смер­ти. А вот если бы он был оправ­дан (чего даже я, чело­век посто­рон­ний, желал бы от души из одно­го ува­же­нья к его гению), тогда твои фило­со­фы, я думаю, ста­ли бы уж вовсе невы­но­си­мы: ведь и теперь, когда он осуж­ден един­ст­вен­но пото­му, что не вла­дел крас­но­ре­чи­ем, они все-таки утвер­жда­ют, что учить­ся крас­но­ре­чию мож­но толь­ко у него! Я не зате­ваю с ними спо­ра о том, чье искус­ство луч­ше или пра­виль­нее; я гово­рю толь­ко, что это две вещи раз­ные и что совер­шен­ство в одном дости­жи­мо и без дру­го­го.

[Крас­но­ре­чие и пра­во.] 55. (234) А вот поче­му ты так креп­ко ухва­тил­ся за граж­дан­ское пра­во, я отлич­но пони­маю, и понял я это еще когда ты гово­рил. Во-пер­вых, ты угож­дал Сце­во­ле, кото­ро­го все мы не можем не любить за вели­кое его оба­я­ние, видя, что у его нау­ки нет ни при­да­но­го, ни убран­ства, ты ее раз­уб­рал укра­ше­ни­я­ми и ода­рил сло­вес­ным при­да­ным. Во-вто­рых, имея у себя дома тако­го поощ­ри­те­ля и настав­ни­ка в этой нау­ке, ты поло­жил на нее столь­ко работы и труда, что начал опа­сать­ся, как бы твои ста­ра­ния, если бы ты не пре­воз­но­сил эту нау­ку, не про­па­ли даром.

(235) Но я не соби­ра­юсь всту­пать в спор с этой тво­ей нау­кой; пусть она и будет такой важ­ной, какой ты ее счи­та­ешь. Никто и не отри­ца­ет, что она и важ­на, и обшир­на, и мно­гие ею зани­ма­ют­ся, и все­гда была она в вели­чай­шем поче­те, и в наши дни рас­по­ря­жа­ют­ся ею самые вид­ные граж­дане. Бере­гись, одна­ко, Красс: желая укра­сить нау­ку граж­дан­ско­го пра­ва необыч­ным и чуж­дым ей убо­ром, как бы ты не лишил ее соб­ст­вен­но­го убо­ра, при­выч­но­го и искон­но­го. (236) Ибо, если бы ты стал утвер­ждать, что зна­ток пра­ва — это все­гда ора­тор, а рав­но и ора­тор — это все­гда и зна­ток пра­ва, ты бы этим уста­но­вил и высо­чай­шее зна­че­ние обе­их наук, и вза­им­ное их равен­ство, и сов­мест­ное их досто­ин­ство. Но ты при­зна­ешь, что зако­но­ве­дом воз­мож­но быть и без того крас­но­ре­чия, кото­рое мы исследу­ем, и что таких зако­но­ве­дов было очень мно­го; а что воз­мож­но быть ора­то­ром без изу­че­ния пра­ва, это ты отри­ца­ешь. Ста­ло быть, сам по себе зако­но­вед — это для тебя все­го-навсе­го какой-то дотош­ный и хит­рый крюч­котвор, огла­си­тель жалоб, начет­чик и бук­во­ед; и толь­ко пото­му, что ора­то­ру в судеб­ных делах часто быва­ет нуж­но опи­рать­ся на пра­во, ты при­ста­вил пра­во­веде­ние к крас­но­ре­чию, как под­соб­ную дев­чон­ку.

56. (237) Ты изум­ля­ешь­ся бес­стыд­ст­вом тех защит­ни­ков, кото­рые берут­ся за боль­шое, не зная мало­го, и кото­рые осме­ли­ва­ют­ся при раз­бо­ре дел похо­дя рас­суж­дать о важ­ней­ших разде­лах граж­дан­ско­го пра­ва, каких они не зна­ют и нико­гда не изу­ча­ли. Но и то и дру­гое лег­ко и про­сто оправ­дать. Что ж тут уди­ви­тель­но­го, если чело­век, кото­рый не зна­ет, какие сло­ва про­из­но­сят­ся при брач­ной куп­ле, тем не менее отлич­но может вести дело жен­щи­ны, всту­паю­щей в такой брак? И если то же уме­нье тре­бу­ет­ся, чтобы пра­вить боль­шим и малым суд­ном, из это­го следу­ет, что вполне мож­но вести дело по деле­жу наслед­ства, даже не зная, каки­ми сло­ва­ми опре­де­ля­ет­ся этот дележ. (238) В самом деле, с какой ста­ти все те слож­ней­шие тяж­бы из суда цен­тум­ви­ров, о каких ты гово­рил, не могут быть пред­ме­том пре­вос­ход­ных выступ­ле­ний крас­но­ре­чи­во­го чело­ве­ка; не иску­шен­но­го в пра­ве? И к тому же во всех этих делах — и в том самом деле Мания Курия, по како­му ты недав­но высту­пал, и в раз­би­ра­тель­стве по делу Гая Гости­лия Ман­ци­на, да и в деле о маль­чи­ке, рож­ден­ном от вто­рой жены, когда пер­вой не было посла­но отка­за, — во всех этих делах даже луч­шие зако­но­веды сами не мог­ли стол­ко­вать­ся по вопро­сам пра­ва. (239) Вот и я спра­ши­ваю, чем же в этих делах помог­ло бы ора­то­ру зна­ние пра­ва, если все рав­но победи­те­лем вышел тот зако­но­вед, кото­рый луч­ше вла­дел не сво­им ремеслом, а чужим, то есть, не зна­ни­ем пра­ва, но крас­но­ре­чи­ем?

Мне не раз при­хо­ди­лось слы­шать, что в те вре­ме­на, когда Пуб­лий Красс домо­гал­ся зва­ния эди­ла, и ему помо­гал Сер­вий Галь­ба — уже пожи­лой, уже быв­ший кон­су­лом и уже про­сва­тав­ший дочь Крас­са за сво­е­го сына Гая, — явил­ся одна­жды к Крас­су за сове­том какой-то сель­ский житель, он отвел Крас­са в сто­ро­ну, изло­жил ему свое дело и полу­чил от него ответ, хотя и пра­виль­ный, но не очень ему под­хо­дя­щий. Когда Галь­ба увидел, как он огор­чен, то подо­звал его по име­ни и спро­сил, по како­му делу он обра­тил­ся к Крас­су. (240) Выслу­шав его и видя, что чело­век обес­по­ко­ен, «Я думаю, — ска­зал он, — что Красс отве­чал тебе, будучи чем-то отвле­чен и занят!», а затем взял за руку само­го Крас­са и спро­сил его: «Слу­шай, как это при­шло тебе в голо­ву так отве­тить?» На это Красс со всей уве­рен­но­стью сво­е­го опы­та под­твер­дил, что дело обсто­ит имен­но так, как он отве­тил, и сомне­ния тут быть не может. Тогда Галь­ба, под­шу­чи­вая над ним, стал при­во­дить мно­же­ство самых раз­но­об­раз­ных сход­ных при­ме­ров и убеди­тель­ней­шим обра­зом отста­и­вать спра­вед­ли­вость про­тив бук­вы зако­на. Красс, хоть и был чело­век речи­стый, но никак не мог бы срав­нить­ся с Галь­бой; хоть он и начал ссы­лать­ся на зна­то­ков и при­во­дить в под­твер­жде­ние сво­их слов запис­ки Сек­ста Элия и сочи­не­ния сво­е­го бра­та Пуб­лия Муция, одна­ко в кон­це кон­цов вынуж­ден был сознать­ся, что и ему рас­суж­де­ние Галь­бы уже кажет­ся убеди­тель­ным и едва ли не пра­виль­ным.

57. (241) — Есть, конеч­но, дела тако­го рода, что спо­ров о пра­ве в них не воз­ни­ка­ет; но обыч­но они и не дохо­дят до суда. Раз­ве оспа­ри­ва­ет кто-нибудь наслед­ство по заве­ща­нию, сде­лан­но­му гла­вой семьи до рож­де­ния у него сына? Никто, пото­му что рож­де­ние наслед­ни­ка дела­ет заве­ща­ние недей­ст­ви­тель­ным. Сле­до­ва­тель­но, в этой части пра­ва не быва­ет ника­ких судеб­ных раз­би­ра­тельств, а ста­ло быть, эту часть пра­ва — бес­спор­но, самую обшир­ную — ора­тор сме­ло может оста­вить без вни­ма­ния. (242) А для той части пра­ва, кото­рая и зна­то­ка­ми тол­ку­ет­ся по-раз­но­му, ора­то­ру нетруд­но най­ти како­го-нибудь пра­во­веда в под­мо­гу сво­ей защи­те, и, полу­чив от него мета­тель­ные копья, запу­стить их само­му спле­ча во всю ора­тор­скую силу.

Да раз­ве ты сам защи­щал дело Мания Курия по замет­кам и пра­ви­лам Сце­во­лы (не в обиду это­му наше­му пре­вос­ход­но­му дру­гу будь ска­за­но)? Раз­ве не изде­вал­ся ты и над соблюде­ни­ем спра­вед­ли­во­сти, и над защи­той заве­ща­ний и воли покой­ни­ков? (243) Уве­ряю тебя (я ведь посто­ян­но тебя слу­шал и был при тебе): боль­ше все­го голо­сов ты при­влек солью и пре­ле­стью сво­их изящ­ней­ших ост­рот, когда ты высме­и­вал пра­во­вые тон­ко­сти Сце­во­лы, вос­хи­ща­ясь его умом за мысль, что следу­ет рань­ше родить­ся, чем уме­реть, и когда ты не толь­ко ядо­ви­то, но и смеш­но и забав­но при­во­дил мно­же­ство при­ме­ров из зако­нов, сенат­ских поста­нов­ле­ний и повсе­днев­ной речи, пока­зы­вая, что, если сле­до­вать бук­ве, а не смыс­лу, то ниче­го и не полу­ча­ет­ся. Поэто­му в суде цари­ли радость и весе­лье; и я не вижу, чем тебе тут помог­ла осве­дом­лен­ность в граж­дан­ском пра­ве; нет, помог­ла тебе толь­ко исклю­чи­тель­ная сила тво­е­го крас­но­ре­чия в соеди­не­нии с вели­чай­шей живо­стью и пре­ле­стью. (244) А сам-то Муций, кото­рый в этой тяж­бе борол­ся за оте­че­ское пра­во, точ­но за свою вот­чи­ну, что он такое извлек из граж­дан­ско­го пра­ва, чтобы высту­пить про­тив тебя? Какой огла­сил закон? Что осве­тил из него ясно­го для несве­ду­щих? Ведь вся его речь сво­ди­лась к тому, что он отста­и­вал необ­хо­ди­мость точ­но дер­жать­ся напи­сан­но­го. Но на такие упраж­не­ния натас­ки­ва­ют всех маль­чи­ков в шко­лах, обу­чая их отста­и­вать то бук­ву зако­на, то спра­вед­ли­вость.

(245) И неужто в этом пре­сло­ву­том деле вои­на, какую бы ты сто­ро­ну ни отста­и­вал, ты обра­тил­ся бы к судеб­ни­ку Гости­лия, а не к силе сво­их ора­тор­ских спо­соб­но­стей? Нет! Если бы ты отста­и­вал, ска­жем, заве­ща­ние, ты вел бы дело так, что каза­лось бы, буд­то судь­ба все­го цели­ком наслед­ст­вен­но­го пра­ва реша­ет­ся на этом про­цес­се; а если бы ты вел дело вои­на, ты по сво­е­му обык­но­ве­нию вызвал бы сво­ею речью его отца из мерт­вых, явил бы его нашим очам, и он обнял бы сына и со сле­за­ми пре­по­ру­чил бы его цен­тум­ви­рам; ты бы, кля­нусь, так заста­вил пла­кать и рыдать все кам­ни, слов­но все это «как нарек язык…» напи­са­но не в Две­на­дца­ти таб­ли­цах, кото­рые ты ценишь выше всех биб­лио­тек, а в каком-нибудь упраж­не­нии, зазуб­рен­ном в шко­ле.

58. (246) Далее, ты упре­ка­ешь моло­дых людей за то, что им скуч­но изу­чать эту твою нау­ку. Пер­вым делом, ты гово­ришь, что она лег­ка; ну, об этом пусть ска­жут те, кто чва­нит­ся ею, зади­рая нос, как раз пото­му, что она счи­та­ет­ся слож­ней­шей; да поду­май-ка и сам, как же ты ее счи­та­ешь лег­кой, если при­зна­ешь, что до сей поры это вовсе еще и не нау­ка, а в буду­щем станет нау­кой толь­ко тогда, когда кто-нибудь изу­чит дру­гую нау­ку, чтобы с ее помо­щью и эту обра­тить в нау­ку. Затем, гово­ришь ты, она чрез­вы­чай­но увле­ка­тель­на; ну, что ж, тут все охот­но усту­па­ют тебе такое наслаж­де­ние, а сами отлич­но без него обхо­дят­ся; и нет тако­го чело­ве­ка, кото­рый, если уж при­хо­дит­ся ему что-нибудь заучи­вать наизусть, не пред­по­чел бы Паку­ви­е­ва «Тев­к­ра» Мани­ли­е­вым пра­ви­лам совер­ше­ния куп­чей. (247) Затем, ты счи­та­ешь, что сама любовь к оте­че­ству тре­бу­ет от нас зна­ком­ства с уста­нов­ле­ни­я­ми наших пред­ков; но раз­ве ты не видишь, что ста­рые зако­ны или сами по себе обвет­ша­ли и уста­ре­ли, или отме­не­ны новы­ми зако­на­ми? Нако­нец, ты убеж­ден, что граж­дан­ское пра­во дела­ет людей доб­ро­де­тель­ны­ми, пото­му что зако­на­ми опре­де­ле­ны награ­ды за доб­ро­де­те­ли и нака­за­ния за поро­ки; а я так, по прав­де, пола­гал, что люди науча­ют­ся доб­ро­де­те­ли (если толь­ко ей мож­но разум­но научить­ся) вос­пи­та­ни­ем и вну­ше­ни­ем, а не угро­за­ми, наси­ли­ем и стра­хом, ибо и без вся­ко­го изу­че­ния пра­ва мы отлич­но можем знать, сколь пре­крас­но осте­ре­гать­ся зла.

(248) Для меня одно­го ты дела­ешь исклю­че­ние, поз­во­ля­ешь мне вести судеб­ные дела без вся­ко­го зна­ния пра­ва. Вер­но, Красс: я нико­гда и не изу­чал пра­ва, да и в тех делах, какие мог бы защи­щать с его помо­щью, нико­гда не чув­ст­во­вал в нем потреб­но­сти. Ведь одно — это зани­мать­ся каким-нибудь делом как ремеслом, дру­гое — быть не тупи­цей и не про­ста­ком в повсе­днев­ной жиз­ни и в обыч­ных чело­ве­че­ских делах. (249) Кто из нас име­ет воз­мож­ность объ­ез­жать свои поля и наве­щать свои усадь­бы, хотя бы ради дохо­да или ради удо­воль­ст­вия? И тем не менее, нет чело­ве­ка настоль­ко сле­по­го и нера­зум­но­го, чтобы совер­шен­но не иметь поня­тия о том, что такое посев и жат­ва, что такое под­рез­ка дере­вьев и лоз, в какое вре­мя года и каким обра­зом все это дела­ет­ся. Неуже­ли, если кому надо осмот­реть име­нье, или пору­чить что-нибудь по хозяй­ст­вен­ной части управ­ля­ю­ще­му, или отдать при­каз ста­ро­сте, то ему при­хо­дит­ся изу­чать сочи­не­ние кар­фа­ге­ня­ни­на Маго­на? А не хва­тит ли нам тут про­сто здра­во­го смыс­ла? Так поче­му же и в обла­сти граж­дан­ско­го пра­ва, осо­бен­но когда мы хло­по­чем по судеб­ным, обще­ст­вен­ным и дру­гим делам, не доволь­ст­во­вать­ся нам теми наши­ми сведе­ни­я­ми, каких хва­та­ет для того, чтобы не казать­ся чужа­ка­ми и при­шель­ца­ми в сво­ем оте­че­стве? (250) А если нам попа­дет­ся дело поза­пу­тан­нее, то раз­ве так уж труд­но о нем посо­ве­то­вать­ся хотя бы с нашим Сце­во­лой? Впро­чем, ведь и сами наши кли­ен­ты снаб­жа­ют нас для сво­их дел и поста­нов­ле­ни­я­ми и справ­ка­ми. Когда спор идет о самом нали­чии фак­та или о гра­ни­цах без осмот­ра их на месте, или о денеж­ных сче­тах и запи­сях, нам поне­во­ле при­хо­дит­ся изу­чать весь­ма запу­тан­ные и слож­ные вещи; если же нам надо разо­брать­ся в зако­нах или мне­ни­ях зна­то­ков, сму­щать­ся ли нам из-за того, что мы с юно­сти мало зани­ма­лись граж­дан­ским пра­вом и пото­му буд­то бы не в состо­я­нии в этом разо­брать­ся?

59. Так что же, зна­чит ли это, что зна­ние граж­дан­ско­го пра­ва для ора­то­ра бес­по­лез­но? Нет, я не могу отри­цать поль­зы како­го-либо зна­ния, осо­бен­но для того, чье крас­но­ре­чие долж­но рас­по­ла­гать всем богат­ст­вом пред­ме­тов; но ора­то­ру и без того при­хо­дит­ся одоле­вать столь­ко вели­ких труд­но­стей, что мне не хоте­лось бы, чтобы он тра­тил свои силы на заня­тия слиш­ком мно­ги­ми пред­ме­та­ми. (251) Кто станет отри­цать, что ора­то­ру в его дви­же­ни­ях и осан­ке тре­бу­ет­ся мастер­ство и пре­лесть Рос­ция? Одна­ко же никто не будет убеж­дать моло­дых людей, посвя­щаю­щих себя ора­тор­ско­му делу, выра­ба­ты­вать свою игру, обу­ча­ясь ей по актер­ско­му образ­цу. Что ора­то­ру необ­хо­ди­мее голо­са? Одна­ко я не сове­тую нико­му из посвя­тив­ших себя крас­но­ре­чию забо­тить­ся о сво­ем голо­се по образ­цу гре­че­ских акте­ров-тра­ги­ков, кото­рые по мно­гу лет декла­ми­ру­ют сидя, кото­рые каж­дый день перед выхо­дом на сце­ну, лежа, мало-пома­лу повы­ша­ют свой голос, а после игры на сцене садят­ся и пони­жа­ют его от само­го высо­ко­го до само­го низ­ко­го зву­ча­ния, как бы таким обра­зом его успо­ка­и­вая. Если бы мы взду­ма­ли это про­де­лы­вать, то наши под­за­щит­ные были бы осуж­де­ны рань­ше, чем мы успе­ли бы воз­гла­сить пола­гаю­ще­е­ся чис­ло раз все наши пеа­ны и номи­о­ны. (252) Так вот, если нам нель­зя бес­ко­неч­но выра­ба­ты­вать даже игру, кото­рая очень помо­га­ет ора­то­ру, даже голос, кото­рый для него глав­ное досто­я­ние и опо­ра, и если и в том и в дру­гом мы можем достичь толь­ко того, на что нам оста­ет­ся вре­мя от нашей повсе­днев­ной борь­бы, то насколь­ко же мень­ше име­ем мы воз­мож­но­сти погру­жать­ся в изу­че­ние граж­дан­ско­го пра­ва? В основ­ных чер­тах с ним мож­но позна­ко­мить­ся и без при­сталь­но­го изу­че­ния; а в отли­чие от игры и голо­са, кото­ры­ми ни сра­зу овла­деть, ни поза­им­ст­во­вать их откуда-нибудь невоз­мож­но, зна­ние пра­ва для любо­го дела может быть почерп­ну­то хоть сей­час же — как из книг, так и у зна­то­ков. (253) Поэто­му-то у гре­ков самые речи­стые ора­то­ры, отнюдь не будучи зна­то­ка­ми, дер­жат при раз­бо­ре дел у себя опыт­ных стряп­чих, назы­ва­е­мых, как ты толь­ко что ска­зал, праг­ма­ти­ка­ми. Наши, конеч­но, посту­пи­ли тут гораздо луч­ше, тре­буя, чтобы зако­ны и поста­нов­ле­ния нахо­ди­лись под защи­той руча­тель­ства наи­бо­лее зна­чи­тель­ных людей. Но все-таки, если бы гре­ки счи­та­ли это необ­хо­ди­мым, они тоже не упу­сти­ли бы из виду обу­чать граж­дан­ско­му пра­ву само­го ора­то­ра, а не давать ему в помощ­ни­ки праг­ма­ти­ка.

60. (254) Кста­ти, вот ты гово­ришь, что зна­ние граж­дан­ско­го пра­ва спа­са­ет ста­ри­ков от оди­но­че­ства. Что ж, боль­шие день­ги тоже спа­са­ют от оди­но­че­ства; одна­ко мы-то исследу­ем не то, что нам выгод­но, а то, что необ­хо­ди­мо ора­то­ру. И вот, раз уж мы реши­ли для сопо­став­ле­ния с ора­то­ром брать во мно­гом одно­го и того же масте­ра, то послу­шай­те, что гово­рит тот же самый Рос­ций: он все вре­мя повто­ря­ет, что чем стар­ше он будет ста­но­вить­ся, тем мед­лен­нее поста­ра­ет­ся он делать напев флей­ти­ста и тем сдер­жан­нее свой голос. Так если даже он, свя­зан­ный рит­мом раз­ме­ров и стоп, все же при­ду­мы­ва­ет нечто для отды­ха в ста­ро­сти, то насколь­ко лег­че нам сде­лать то же с нашей речью: и не толь­ко сдер­жать ее, но и совер­шен­но изме­нить? (255) Ведь тебе, Красс, не безыз­вест­но, как мно­го­чис­лен­ны и раз­но­об­раз­ны спо­со­бы про­из­не­се­ния речей; мож­но даже ска­зать, что ты пер­вый нам их пока­зы­ва­ешь, ты, кото­рый уже дав­но гово­ришь гораздо сдер­жан­нее и спо­кой­нее, чем гово­рил рань­ше; и тем не менее это спо­кой­ст­вие тво­ей в выс­шей сте­пе­ни выра­зи­тель­ной речи про­из­во­дит не мень­шее впе­чат­ле­ние, чем былая ее мощь и напря­жен­ность; и мы слы­ха­ли, что было мно­го ора­то­ров, как, напри­мер, зна­ме­ни­тый Сци­пи­он и Лелий, кото­рые все­го доби­ва­лись речью не слиш­ком напря­жен­ной, нико­гда не наси­ло­ва­ли лег­ких и не кри­ча­ли, подоб­но Сер­вию Галь­бе.

Но даже если бы ты не смог или не захо­тел бы уж и это­го делать, неуже­ли ты опа­са­ешь­ся, что дом тако­го, как ты, мужа и граж­да­ни­на, будучи поки­нут сутя­га­ми, будет забро­шен и все­ми осталь­ны­ми? А я так пря­мо про­ти­во­по­лож­но­го мне­ния: я не толь­ко не счи­таю нуж­ным искать на ста­ро­сти лет уте­ше­ния во мно­же­стве при­хо­дя­щих за сове­та­ми, но меч­таю об оди­но­че­стве, как об убе­жи­ще, хоть оно тебя и стра­шит. Ибо, по-мое­му, для ста­ро­сти нет ниче­го пре­крас­нее покоя.

[Назна­че­ние ора­то­ра.] (256) Что же каса­ет­ся осталь­ных пред­ме­тов — исто­рии, зна­ком­ства с государ­ст­вен­ным пра­вом, изу­че­ния древ­но­стей и под­бо­ра при­ме­ров, — я, по мере их поль­зы и сво­ей надоб­но­сти, поза­им­ст­вую все это у пре­вос­ход­но­го чело­ве­ка и зна­то­ка, дру­га мое­го Кон­га. И я не ста­ну воз­ра­жать про­тив тво­е­го сове­та этим моло­дым людям — все читать, ко все­му при­слу­ши­вать­ся, быть зна­ко­мым со все­ми бла­го­род­ны­ми нау­ка­ми; но пра­во же, по-мое­му, у них не так уж мно­го сво­бод­но­го вре­ме­ни, Красс, на испол­не­ние тво­их пред­пи­са­ний, если они и поже­ла­ли бы им сле­до­вать и осу­ществлять их; твои зако­ны, мне кажет­ся, уж черес­чур стро­ги для их воз­рас­та, хотя, пожа­луй, и необ­хо­ди­мы для дости­же­ния того, к чему они стре­мят­ся. (257) Ибо и учеб­ные выступ­ле­ния без под­готов­ки на задан­ные темы, и обду­ман­но под­готов­лен­ные рас­суж­де­ния, и упраж­не­ние с пером в руках, кото­рое ты спра­вед­ли­во назвал твор­цом и настав­ни­ком крас­но­ре­чия, тре­бу­ют боль­шо­го труда; точ­но так же и срав­не­ние сво­ей речи с чужи­ми сочи­не­ни­я­ми, и про­из­но­си­мое без под­готов­ки суж­де­ние о чужом сочи­не­нии в виде похва­лы или пори­ца­ния, одоб­ре­ния или опро­вер­же­ния тре­бу­ют нема­ло­го напря­же­ния как и для памя­ти, так и для вос­про­из­веде­ния.

61. (258) А самое ужас­ное — и я вправ­ду боюсь, как бы это ско­рее не отпуг­ну­ло людей, чем обо­д­ри­ло — ты ведь поже­лал, чтобы каж­дый из нас был пря­мо каким-то в сво­ем роде Рос­ци­ем, и при­гро­зил, что зри­те­лям свой­ст­вен­но не столь­ко одоб­рять наши досто­ин­ства, сколь­ко при­ди­рать­ся к недо­стат­кам. Я, одна­ко, думаю, что при­дир­ки эти не столь­ко каса­ют­ся нас, сколь­ко акте­ров. (259) Я ведь вижу, что нас, ора­то­ров, часто чрез­вы­чай­но вни­ма­тель­но слу­ша­ют, даже когда мы охрип­нем, ибо людей зани­ма­ет самое суще­ство дела; а вот Эзопа, сто­ит ему хоть чуточ­ку охрип­нуть, осви­сты­ва­ют. Тем, от кото­рых ниче­го дру­го­го не тре­бу­ют, кро­ме удо­воль­ст­вия для слу­ха, малей­шее нару­ше­ние это­го удо­воль­ст­вия сей­час же ста­вит­ся в вину; у ора­то­ра же в речи одновре­мен­но при­вле­ка­ет вни­ма­ние сра­зу мно­гое; и если среди это­го мно­го­го не все совер­шен­но, а лишь глав­ное удач­но, то даже и это­го доста­точ­но, чтобы вызвать у слу­ша­те­лей неми­ну­е­мый вос­торг.

(260) Итак, я воз­вра­ща­юсь к тому, с чего мы нача­ли. Пусть зовет­ся ора­то­ром тот, кто уме­ет сво­ей речью убеж­дать: тако­во ведь и опре­де­ле­ние Крас­са. Но пусть этот ора­тор огра­ни­чит­ся повсе­днев­ны­ми и обще­ст­вен­ны­ми нуж­да­ми сограж­дан, пусть он отстра­нит­ся от дру­гих заня­тий, как бы ни были они зна­чи­тель­ны и почтен­ны; пусть он, так ска­зать, ден­но и нощ­но усерд­ст­ву­ет в един­ст­вен­ном сво­ем деле, взяв за обра­зец того, кто бес­спор­но вла­дел самым могу­чим крас­но­ре­чи­ем — афи­ня­ни­на Демо­сфе­на. Ведь это у Демо­сфе­на, гово­рят, было такое рве­ние и такая работо­спо­соб­ность, что он пер­вым делом пре­одо­лел упор­ным трудом и ста­ра­ни­ем свои при­рож­ден­ные недо­стат­ки; будучи настоль­ко кос­но­язы­чен, что не мог про­из­не­сти первую бук­ву назва­нья сво­ей нау­ки, он добил­ся путем упраж­не­ний того, что по обще­му при­го­во­ру никто не гово­рил более чисто; (261) затем, так как у него было слиш­ком корот­кое дыха­ние, он научил­ся гово­рить, не пере­во­дя духа, и достиг таких успе­хов, что, как вид­но из его сочи­не­ний, порой в одном рече­вом пери­о­де заклю­ча­лись у него по два повы­ше­ния и пони­же­ния голо­са; к тому же, как извест­но, он при­учил себя, вло­жив в рот камеш­ки, про­из­но­сить во весь голос и не пере­во­дя дыха­ния мно­го сти­хов под­ряд, и при этом не сто­ял на месте, но про­ха­жи­вал­ся и всхо­дил по кру­то­му подъ­ему.

(262) С таки­ми тво­и­ми настав­ле­ни­я­ми, побуж­даю­щи­ми моло­дых людей к рве­нию и тру­ду, я совер­шен­но согла­сен; а все осталь­ное, доро­гой мой Красс, что ты набрал из самых раз­но­об­раз­ных заня­тий и наук и изу­чил самым осно­ва­тель­ным обра­зом, все-таки не име­ет ника­ко­го отно­ше­ния к пря­мо­му делу и обя­зан­но­сти ора­то­ра.

[Заклю­че­ние.] 62. На этом Анто­ний закон­чил свое рас­суж­де­ние. Было вид­но, что Суль­пи­ций и Кот­та никак не могут решить, кто из обо­их собе­сед­ни­ков сто­ит бли­же к истине. Тогда Красс ска­зал:

(263) — Ты, Анто­ний, изо­бра­жа­ешь нам ора­то­ра пря­мо каким-то ремес­лен­ни­ком! Я даже подо­зре­ваю, что про себя ты дер­жишь­ся совсем дру­го­го мне­ния, а сей­час про­сто вос­поль­зо­вал­ся сво­им уди­ви­тель­ным уме­ньем опро­вер­гать про­тив­ни­ка, в чем тебя никто нико­гда не пре­вос­хо­дил. Уме­ние это — бес­спор­ное досто­я­ние ора­то­ра, но теперь-то оно уже пере­шло и к фило­со­фам и глав­ным обра­зом к тем, у кото­рых в обы­чае по любо­му пред­ло­жен­но­му пред­ме­ту обсто­я­тель­ней­шим обра­зом гово­рить и за, и про­тив. (264) Но ведь я пола­гал, что мне, осо­бен­но перед наши­ми слу­ша­те­ля­ми, следу­ет не толь­ко пред­ста­вить, каков может быть завсе­гда­тай судей­ских ска­ме­ек, не при­год­ный ни на что, кро­ме необ­хо­ди­мой помо­щи в судеб­ных делах; нет, я имел в виду нечто боль­шее, когда утвер­ждал, что ора­тор, осо­бен­но в нашем государ­стве, дол­жен вла­деть все­ми воз­мож­ны­ми сред­ства­ми без малей­ше­го исклю­че­ния. Ты же огра­ни­чи­ва­ешь все дело ора­то­ра каки­ми-то узки­ми заго­род­ка­ми; ну что ж, тем лег­че тебе будет разъ­яс­нить нам цели и пра­ви­ла его искус­ства.

Одна­ко отло­жим такой раз­го­вор на зав­тра; а на сего­дня хва­тит и того, что ска­за­но. (265) Сей­час и Сце­во­ла перед тем, как отпра­вить­ся в туску­лан­скую усадь­бу, немно­го отдохнет, пока не спа­дет жара; да и нам в такую пору это будет полез­но для здо­ро­вья.

Все с этим согла­си­лись. Сце­во­ла же ска­зал:

—Пра­во, мне жаль, что я уже дого­во­рил­ся с Лели­ем наве­стить его сего­дня в туску­лан­ской усадь­бе: я так охот­но послу­шал бы Анто­ния!

И затем, вста­вая, он про­из­нес с усмеш­кой:

—Он ведь не столь­ко доса­дил мне сво­им раз­но­сом наше­го граж­дан­ско­го пра­ва, сколь­ко доста­вил удо­воль­ст­вия сво­им при­зна­ни­ем в том, что он его не зна­ет!


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Умершему мужу Cтихи умершим
Как поздравлять когда имениныСтихи для мамы с днем свадьбыСочинение летним днём в лесу 3 классЛюбовные пожелания - письмом


Стих как оно ниче Стих как оно ниче Стих как оно ниче Стих как оно ниче Стих как оно ниче Стих как оно ниче Стих как оно ниче Стих как оно ниче


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ