Стих во мне убили все

Закрыть ... [X]

Казарменное солнце, поджав под себя ноги, сидело на сторожевой вышке. Солдат дремал, изредка прихлопывая на своей щеке мелькающую в воздухе нечисть. Гога подметал двор, прикидывая в уме, сможет ли он взобраться на вышку без лестницы. Лучше было бы взлететь на метле, но он не изучал в детстве фокусов Бабы Яги. Шаркая метлой по асфальту, Гога бубнил под нос лезущие в голову строчки:

Машу метлой, дышу золой… Нет, не золой — пылью дышу. Она просачивается сквозь забор от грохочущих за колючкой грузовиков. Превратиться бы мне в пыль и с попутным ветром вылететь на волю. И вдруг его осенило:

Я — пыль под шлепанцами века.

Во мне убили человека.

Вместо пера, вручив метлу:

— Мети, — сказали, я — мету.

Солнце с вышки погрозило Гоге длинным и тонким, как стрела, пальцем. «Завидует, что не о нем пишу, — решил Гога. — Но можно и о нем. Поменьше бы оно с часовым болтало. Каждое утро сидит на вышке, как Будда на горшке и поглядывает на меня как на вшу в камзоле. Нет, чтобы зайти со стороны зоны и ослепить часового. Тогда бы я что-нибудь придумал. Не на метле улетел, так на комендантской машине, когда солдат откроет ворота, чтобы впустить начальника ИТК”.

На гражданке Гога работал водителем грузового такси, а сел за то, что якобы, спер у заказчика какой-то антиквариат. Гога и в глаза этого антиквариата не видел. Видимо, заказчику не понравилось, что Гога в дороге читал немного переиначенные стихи Маяковского:

Читайте, завидуйте я господин Советского Союза.

— Было бы чему завидовать, — съязвил заказчик.

Он въезжал в новый многоэтажный дом для крутых, и ему, явно, не понравилось любопытство Гоги: с какого материала сделана входная дверь, от какой фирмы запоры, стих действительно ли оконные пакеты отличаются большой прочностью?

Гогу взяли прямо с машины, когда он возвращался в гараж. И хотя никакого антиквара при нем не было, он получил десять лет отсидки. А что поделаешь: у сильного всегда бессильный виноват.

Через пять лет отсидки Гогу  стих во мне убили все выпускали подметать территорию вокруг зоны. Собирать окурки, пакеты, и разную прочую дребедень, сносимую сюда ветром со стороны рынка. Начальнику тюрьмы понравились стихи, которые от его имени Гога написал к юбилею жены:

Ты в пятьдесят, как облачко, легка,

Как облачко свежа, и недоступна.

Нас жизнь соединила на века,

И проступили, видимо, не глупо,

Ведь мы с тобой, как два материка.

Так будь же вечно юною, подруга.

Утром, съев подаренный начальником тюрьмы пирог, Гога растрогался и сочинил стихи:

Сделали из ангела бандита.

На тюрьму свободу променяв,

На себя бываю я сердитым,

А на зону не имею прав.

Узнав про эти стихи, начальник решил побеседовать с Гогой.

— Скажи, только честно, куда дел украденное?

Гога засмеялся:

— Зачем мне антиквариат, я свою зарплату отправлял в детский дом, в котором меня воспитывали. А жил на чаевые, которые мне давали за то, что я помогал людям таскать мебель. А этот богатенький… что ему в голову взбрело. Я спросил, шутя: не отец ли он мне? Уж очень мы с ним похожими были.

Начальник поинтересовался в какой детский дом Гога перечислял деньги, а месяца через два к нему пришел следователь. Он долго беседовал с Гогой, слушал его стихи.

— Значит, говоришь — отец? Похоже на то, — сокрушенно качал головой следователь. — Сначала сдал сына в детский дом, потом в зону. Поверить трудно, но факт  налицо. Отрекся от тебя батюшка твой.

— Не трогайте его, — пряча набежавшие на глаза слезы, — промычал Гога. — Упрятал, значит, так надо было. Отец все-таки.

Услышав эти слова, следователь ударил кулаком по столу и заявил, что непременно посадит отца Гоги за обман правосудия.

Когда судили отца, Гога упал перед судом на колени и просил не делать этого. Лучше он сам отсидит и свой и положенный отцу сроки. После этого адвокат встал и заявил, что отказывается защищать Гогиного отца. Адвокат же познакомил Гогу со своим отцом дальнобойщиком, помог устроиться в общежитие и уже через год Георгий Безродных водил с Сергеем Никитичем Глазуновым тяжелые фуры из Владивостока в Благовещенск и обратно.

Не правда, что на свете счастья нет.

Чтоб землю нашу добрую обидеть,

Вы просто не хотите его видеть

За ширмой поражений и побед.

Не в замках счастье, сидя за замком,

В хрустальных залах злого зазеркалья,

О счастье жить скучаете тайком,

Злым силам мира тайно потакая.

Мы встретились с Георгием на даче у Сергея Никитича в знойный августовский день 2005 года. Неказистая избушка на курьих ножках, грядки клубники и картофеля — не понять, какая больше. Вокруг домика малина, смородина и разливное море ромашек. Георгий обжаривал на огне шашлыки, нанизывая на новенькие шампуры кусочки мяса, лука, баклажанов и все это щедро поливая бульоном в котором томилось мясо. Когда Георгий прочел свои стихи о счастье, я вспомнил стихи, с которыми Георгий вступил в полемику:

На счете счастья нет, а есть покой и воля…

Кто бывал на дачных массивах Левобережья согласиться со мной, что такого добра как покой и воля там хватает. Не важно сколько раз в неделю грабят ваш участок, важно, что он есть. А на двери домика в деревянной рамке под разбитым вдребезги стеклом висит обращение к друзьям:

«Друзья, мы рады приветствовать вас. Входите, отдыхайте, пользуйтесь дарами огорода, но не забывайте, что следом за вами придут другие».

— Чья идея? — поинтересовался я.

— Георгия, чья же, — ответил Сергей Никитич. — Я Гоше говорю, какие же они друзья, если стекло разбили. А он отвечает: не разбили, а печать поставили, подтвердили нашу правоту.

Блаженный? Так нет, знает наизусть не только русских поэтов, читает наизусть испанца Гарсия Лорку.

И утром на край долины

Увел я жену чужую,

А думал он невинна…

— А что, Георгий, приходилось уводить?

Он смутился, выплеснув добрую порцию бульона на слабо тлеющие угли.

— Не получается у него пока, — вздохнул Сергей Никитич. —  да и нет дальнобойщиков времени на танцы ходить.

Когда я собрался уходить, Георгий Безродных (без родных, значит) выдал экспромт.

Мы пили, ели шашлыки,

Река шуршала камешками,

Она хорошие стихи

Читала вместе с нами.

Спасибо вам за все, о чем

Мы с вами говорили.

Вернетесь, заново начнем

Читать стихи перед огнем

И пить, что недопили.

Хороший человек не может быть плохим поэтом, я до сих пор с чувством гордости за русского человека вспоминаю нашу беседу возле дачного костерка.

 

Иуда прекрасно знал, из какого камня выкладываются пути в бессмертие. Но стоило ли ради этого лишать человека жизни, тем более человека, одержимого верой в исцеление человечества страхом. Балаболу ничего не стоит поднять народы на бойню против устаревших традиций. Ленин не стал Богом, потому что рядом с ним не было человека способного совершить поступок. Одиночками были Сталин и Гитлер, за ними шли не мыслители, а поклонники — самая большая и самая взрывоопасная раса в истории человечества. Но взрывать — не строить. Увидеть в собственном унижении бессмертие страдающего эпилепсией человека дано не каждому. Иуда совершил предательство во имя бессмертия, обернувшегося многовековой трагедией народов.

Спорить с Нечаевым было бесполезно. Тем более что повторял он прописные истины, которым я не аплодировал только потому, что сам пророк не верил в то, о чем говорил. Более упорядоченным он был в своих весьма, я вам скажу, неплохих стихах.

Поэтическим словом не брезгуя,

Я не только люблю его блеск,

Но и ту персональную резвость,

Что в характере времени есть.

Не беда, что стыдливость с пороком

Уживаются в слове одном,

Не ударю его ненароком,

На пиру не поставлю вверх дном.

Ничего особенного в этих стихах не было: в верности своему времени клялись многие поэты. Меня очаровала «резвость в характере времени» — определение не совсем точное к сегодняшнему дню. Ну да черт с ним, с определением. Нечаев был верен не только времени, но и людям, которые упорно смешивают стыдливость с пороком для достижения столь же сомнительных результатов. Об этом без особых ухищрений писала приехавшая ко мне вместе с Нечаевым Елена Щербина.

Нас пытались унизить, используя снизу.

И приятно нам было и стыдно и обидно до слез.

Убивали строптивых, которые бросили вызов,

Повышали битьем на тела наши спрос.

Уповали на Бога, но сытые сраму не имут.

Все мы были пророками, распятыми на кресте.

В нас бросали каменьями, орущие пасти разинув,

Призывая к покорности, скотству и нищете.

Но скупая тела, покупатели ломятся в души,

Доводя до истерик неопытных в схватке девчат.

Разве слышите вы — осиянные властью чинуши,

Как в глухом зазеркалье от боли девчата кричат.

В этих стихах слишком сильны интонации Дмитрия Кедрина, причем это размер одного из известнейших его стихотворений.


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Во мне убили все живое (Сабина Лещенко) / Стихи. ру
Годовщину свадьбы в минскеНадежда михайловна стихКартинки для артёма с днём рожденияДетский патриотический конкурсДрузья у меня разные стих


Стих во мне убили все Стих во мне убили все Стих во мне убили все Стих во мне убили все Стих во мне убили все Стих во мне убили все Стих во мне убили все


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ